«Генгар Безликий и театр разбитых зеркал»: история о смехе, правде и самом страшном проклятии
уютная покемонская сказка для детей любого возраста о том, как иногда нужно посмотреть в зеркало и не испугаться того, что увидишь
«Самое страшное проклятие — это не каменное тело. Это каменное сердце, которое не умеет прощать. Разбитое зеркало можно склеить. А разбитую душу — только смехом».— Золотой Ушастик, из дневника путешественника
Глава 1. Театр, где не хлопают
В городе Лаванда, где даже днём пахнет туманом, а по ночам воют призраки, стоял старый театр. Когда-то там давали представления: покемоны-актёры играли комедии, зрители смеялись до слёз, а люстра из кристаллов Литвик мерцала, как звёздное небо. Но сто лет назад театр закрылся. Говорили, что главный актёр — Генгар — рассмешил кого-то не того. Или кто-то рассмешил его. Никто не помнил точно.
С тех пор театр стоял заброшенный. Внутри не водились даже Зубаты — слишком жутко. Зеркала в гримёрных покрылись чёрной плесенью. Сцена заросла паутиной. А в подвале, как шептались старожилы, жил Генгар по имени Немой.
Немой был странным даже для Генгара. Он никогда не улыбался, никогда не хихикал, никогда не издавал того жуткого гиканья, которым славятся его сородичи. Он просто сидел в темноте и смотрел на посетителей через зеркала. Если человек был добр — зеркало показывало его лучший поступок, и Генгар исчезал. Если зол — худший. И человек, увидев себя настоящего, обычно убегал навсегда.
Никто не знал, почему Генгар перестал говорить и смеяться. Легенда гласила: когда-то он был весёлым, но однажды его предали. С тех пор он поклялся показывать всем правду, какой бы горькой она ни была.
Глава 2. Тренер, который не умел прощать
В Лаванду приехал тренер Виктор. Ему было семнадцать, он носил чёрную бандану и вечно хмурился. Его покемон — Люканрок (ночная форма) по кличке Скалолом — был точной копией хозяина: мрачный, сильный, с глазами, которые светились красным в темноте.
— Говорят, здесь есть подземелье, где можно испытать себя, — сказал Виктор Скалолому. — Мы пройдём его и докажем, что мы круче всех.
Он не знал про Генгара. Он думал, что театр — просто заброшенное место с призраками, которых можно разогнать силой. Скалолом чуял неладное, но промолчал (покемоны часто молчат, когда тренер не хочет слушать).
Они вошли в театр. Зеркала в фойе были завешаны тряпками, но одна тряпка упала, когда мимо проходил Виктор. Он случайно увидел своё отражение и замер.
В зеркале было не его лицо. Был момент из прошлого: Виктор, ещё подросток, кричит на своего первого покемона — маленького Рокраффа. Рокрафф споткнулся во время тренировки, и Виктор закричал: «Ты ничтожество! Зачем я тебя взял?!» Рокрафф заплакал. На следующий день он ушёл. Виктор так и не извинился.
— Это неправда! — заорал Виктор, разбивая зеркало кулаком. — Я был прав! Он был слабаком!
Осколки посыпались на пол. Из темноты выплыл Немой. Генгар был огромным, фиолетово-чёрным, с красными глазами и неестественно широкой пастью. Но пасть не улыбалась — она была сжата в тонкую линию.
— Ты показал мне ложь! — крикнул Виктор. — Я не такой!
Немой покачал головой. Он указал когтистой лапой на другое зеркало — то, что висело за спиной Виктора. Там был другой момент: Виктор бросает покебол в испуганного Пикачу, который не хотел драться. Пикачу убегает, а Виктор смеётся.
— Это тоже неправда! — закричал Виктор, и разбил второе зеркало.
Генгар вздохнул (беззвучно). Потом указал на третье. В нём Виктор толкал старушку, которая загородила дорогу. Четвёртое: он украл ягоды у маленького Тогепи. Пятое: он накричал на маму.
Виктор разбил все зеркала. Все до одного. В ярости он не заметил, как его руки порезались об осколки, как Скалолом пытался его остановить, как из стен начал сочиться чёрный туман.
— Хватит! — взревел Виктор, разбивая последнее зеркало. — Никто не скажет мне правду!
И тогда Немой рассмеялся.
Глава 3. Каменный смех
Это был страшный смех. Не человеческий, не покемонский. Он звучал как скрежет тысяч разбитых стёкол. Как крик боли, застывший в ледышку. Как проклятие, которое ждало своего часа сто лет.
Виктор замер. Его кожа начала темнеть, твердеть, превращаться в камень. Он успел только прошептать: «Скалолом, беги…» — и стал статуей. Каменной, серой, с застывшим криком на губах.
Скалолом завыл. Он бросился на Генгара, но Генгар исчез, растворился в темноте. Его смех всё ещё звенел под сводами театра, и каждый звук заставлял стены покрываться каменной коркой.
— Спасите! — закричал Люканрок. — Кто-нибудь, помогите!
Но театр был пуст. И только на пороге, привлечённый шумом, стоял маленький жёлтый Пикачу с длинными ушами, похожими на заячьи. Его звали Золотой Ушастик.
Глава 4. Пикачу, который не боялся правды
Золотой Ушастик жил в Лаванде с самого детства. Он не принадлежал никакому тренеру — просто гулял по городу, помогал малышам переходить дорогу, зажигал фонари, которые гасли от сырости. Его шерсть была ярко-жёлтой, как цветок одуванчика, а глаза — карими, добрыми, с искоркой вечной улыбки.
— Я слышал смех, — сказал он, вбегая в театр. — И кажется, он превратил человека в камень!
— Ты не сможешь помочь, — прохрипел Скалолом, который стоял на коленях перед каменным Виктором. — Генгар сильнее всех. Он засмеётся — и ты станешь таким же.
— А я не дам ему смеяться, — сказал Золотой Ушастик. — Я его рассмешу. По-настоящему. Добрым смехом.
— Он не смеялся сто лет, — возразил Люканрок. — Как ты его рассмешишь?
— Не знаю, — честно признался Пикачу. — Но попробую. Ты идёшь со мной?
Скалолом посмотрел на каменного тренера. Вспомнил, как Виктор был жесток, но как иногда, когда никто не видел, гладил его по голове и шептал: «Ты мой единственный друг». И решился.
— Иду.
Они спустились в подвал.
Глава 5. Мир разбитых зеркал
Подвал театра оказался огромным — целый мир, состоящий из зеркал. Миллионы осколков висели в воздухе, отражая друг друга, создавая бесконечные коридоры, в которых можно заблудиться навсегда. В центре этого мира, на троне из треснувших стёкол, сидел Немой.
— Ты пришёл, — написал он в воздухе фиолетовым дымом. — Следующий камень.
— Я пришёл мириться, — сказал Золотой Ушастик, садясь напротив. — Ты обижен. Я знаю. Но твоя обида превратилась в проклятие, которое убивает.
Немой замер. Потом написал снова:
— Меня предали. Лучший друг. Он смеялся надо мной, а не со мной. Я поклялся, что больше никогда не улыбнусь. И буду показывать всем их тёмную сторону. Они должны знать правду.
— Но правда бывает разная, — сказал Ушастик. — Ты показываешь только плохую. А хорошую прячешь. У каждого есть и зло, и добро. Ты заставляешь людей видеть только зло. Это не правда. Это половина правды.
Немой заколебался. Его пасть слегка приоткрылась.
— Покажи мне своё худшее зеркало, — сказал Пикачу. — Покажи, что ты видел, когда обиделся.
Немой щёлкнул пальцами, и перед ними возникло огромное зеркало. В нём было воспоминание: маленький Генгар и его друг — человек-фокусник. Они выступают в театре. Фокусник говорит: «А теперь рассмешим публику! Смотрите на моего Генгара, он сейчас сделает смешное лицо!» Генгар строит рожицу. Публика хохочет. Но фокусник добавляет: «Какой же он дурацкий, правда? Я держу его только ради шуток». Генгар слышит. Его лицо вытягивается. Он убегает в подвал. С тех пор он не смеялся.
— Видишь? — написал Немой. — Он использовал меня. Я был клоуном. А хотел быть другом.
Золотой Ушастик посмотрел на воспоминание и вздохнул.
— Это грустно, — сказал он. — Но знаешь что? Ты сам разрешил ему так с собой обращаться. Ты не сказал: «Мне больно». Ты просто убежал и затаил обиду на сто лет. А фокусник, может, и не знает, что обидел тебя. Может, он сам смеялся не над тобой, а вместе с тобой?
Немой открыл рот, чтобы возразить, но не смог. Потому что понял: он никогда не проверял. Он просто предположил худшее.
Глава 6. Осколок правды
— Давай поищем другое зеркало, — предложил Ушастик. — Не то, которое ты показываешь всем. А то, которое не показывал никому. Где ты счастлив.
Немой с усилием заставил зеркало переключиться. Оно задрожало, покрылось трещинами, и в одной из трещин мелькнул образ: маленький Генгар и фокусник жарят маршмеллоу на костре. Генгар случайно поджигает ус фокусника, и они оба смеются — долго, взахлёб, до слёз. Это был настоящий смех. Чистый. Без обиды.
— Он был моим другом, — написал Немой дрожащим дымом. — Я забыл.
— Нет, — сказал Ушастик. — Ты просто спрятал это воспоминание глубоко, чтобы не было больно его потерять. Но ты не потерял. Оно всё ещё здесь.
Пикачу подошёл к зеркалу, дотронулся до осколка с тем смехом и вытащил его. Осколок засиял тёплым жёлтым светом.
— Посмотри, — сказал Ушастик. — Вот твоя настоящая правда. Не та, где тебя предали. А та, где тебя любили.
Немой взял осколок. И впервые за сто лет его пасть изогнулась в улыбке. Настоящей, не горькой. Из глаз покатились фиолетовые слёзы.
Глава 7. Смех, который лечит
— А теперь, — сказал Золотой Ушастик, — рассмеши меня. Не проклятым смехом, а тем, который ты спрятал. Смехом маленького Генгара, который жжёт усы фокусникам.
Немой засмеялся. Сначала тихо, потом громче. Смех его был похож на звон колокольчиков, на шум весеннего ручья, на треск сгоревшего маршмеллоу. Он был добрым. Он был живым.
И в тот же миг каменная корка, покрывавшая стены театра, начала трескаться и опадать. Статуя Виктора наверху ожила — камень осыпался, и он упал на колени, хватая ртом воздух.
— Что… что случилось? — прошептал он.
Скалолом бросился ему на шею и завыл от радости.
Генгар взлетел в воздух, кружась среди зеркал. Каждое зеркало, разбитое Виктором, собралось заново — но теперь они показывали не только плохое. В них отражались и хорошие поступки: как Виктор однажды спас утопающего Пикачу, как он поделился последними деньгами с нищим, как он гладил Скалолома по ночам и просил прощения за свою грубость.
— Всё зеркально, — сказал Золотой Ушастик. — Смотришь с одной стороны — видишь зло. С другой — добро. Выбирай, куда смотреть.
Глава 8. Новый театр и старый друг
Немой решил остаться в театре. Но теперь он показывал не «тёмную правду», а «полную правду»: каждое зеркало показывало и хорошее, и плохое в человеке. И зрители, глядя в них, учились прощать себя и других.
Виктор извинился перед Скалоломом за свою жестокость. Потом перед маленьким Пикачу, которого хотел поймать силой. Потом перед мамой. И с каждым извинением камень в его душе трескался и отпадал, как та корка с его тела.
Золотой Ушастик стал главным другом театра. Он приходил каждый вечер, и они с Немым смотрели на звёзды сквозь прохудившуюся крышу. Иногда Генгар смеялся — тем самым колокольчиковым смехом — и тогда даже старые кресла в зрительном зале начинали светиться.
— Знаешь, — сказал однажды Немой (он наконец заговорил вслух — его голос оказался мягким и приятным), — ты был прав. Я думал, что правда — это больно. А она — это свобода. Когда я признал, что обиделся зря, мне стало легче.
— Правда — это инструмент, — ответил Пикачу. — Можно порезаться, а можно построить дом. Главное — с какой стороны посмотреть.
Глава 9. Эпилог: зеркала, которые улыбаются
Театр в Лаванде снова открылся. Только теперь это был не театр ужасов, а Театр Осколков — место, куда приходили, чтобы увидеть себя настоящего. Со всеми ошибками и победами, страхами и мечтами.
Немой иногда пугал зрителей по привычке, но сразу же извинялся и угощал их чаем с маршмеллоу. Виктор стал его помощником — он чинил зеркала и учился быть добрее. Скалолом дремал у входа, позволяя маленьким детям гладить свою жёсткую гриву.
А Золотой Ушастик… он так и остался свободным. Бегал по Лаванде, зажигал фонари и рассказывал эту историю каждому, кто хотел слушать.
— И запомните, — говорил он в конце. — Если вы встретите Генгара, не бейте зеркала. Просто улыбнитесь. И, может быть, он улыбнётся вам в ответ. По-настоящему.
КОНЕЦ
«Разбитое зеркало приносит семь лет несчастья. А склеенное — семь лет мудрости. Выбирайте, что вам нужнее».
— Золотой Ушастик, из рассказов у фонаря
