Он никогда не умел прощать. Это умение — прощать — достаётся тем, кто вырос в тепле, кто знал, что завтра будет новый день и новая надежда. Хитклифф вырос в холоде. Его усыновил старый Эрншо, привёз из Ливерпуля, где мальчишка, грязный и голодный, дрался за объедки с крысами. В Грозовом Перевале ему дали кров, но не дали любви. Хиндли, сын Эрншо, ненавидел его с первого дня. И только одна душа в этом мрачном доме светилась теплом — Кэтрин. Она была дикая, как вересковая пустошь, своенравная, как ветер, и прекрасная, как грозовое небо перед бурей. Она не делила мир на «своих» и «чужих». Она просто выбрала его — Хитклиффа — и это был единственный выбор, который кто-либо сделал в его пользу.
Они росли вместе, как два сорняка на одной грядке, переплетаясь корнями, мешая друг другу дышать, но не умея существовать порознь. Когда Хиндли после смерти отца превратил Хитклиффа в слугу, заставлял работать в полях и спать в конюшне, Кэтрин приходила к нему по ночам. Она пробиралась через двор, босиком, по холодной земле, и находила его в стойле, среди запаха сена и лошадиного пота.
— Хитклифф, — шептала она, садясь рядом и кладя голову ему на плечо. — Я не выйду замуж за Эдгара Линтона. Никогда. Я хочу быть с тобой.
— Ты не можешь быть со мной, — отвечал он, и голос его был твёрже камня. — Я — никто. Ты — дитя Эрншо. Твоё место в Мызе Скворцов, среди кружев и свечей. А моё — в грязи.
— Не говори так, — она сжимала его руку, и её ладонь была тёплой, живой. — Мы бежим вместе. На север, где нас никто не найдёт.
— И что мы там будем делать? — усмехался он. — Ты — пасти овец? А я — доить коров? Ты создана для другого, Кэтрин. Я не имею права забирать тебя в нищету.
— Но я хочу быть с тобой! — почти кричала она, и слёзы блестели в её глазах при свете керосиновой лампы.
— А я хочу, чтобы ты была счастлива, — отвечал он и отворачивался к стене, чтобы не видеть её боли.
Он лгал. Он не хотел, чтобы она была счастлива с другим. Он хотел, чтобы она была его. Только его. Но в нём жила гордость — та самая гордыня, которую выковали годы унижений. Он не мог взять её так, просто потому, что она предлагала. Он должен был сначала стать достойным. Должен был доказать всему миру, что он — не безродный цыганёнок, а мужчина, способный победить любых врагов.
Когда Кэтрин объявила о своей помолвке с Эдгаром Линтоном, мир для Хитклиффа раскололся надвое. Он стоял в дверях гостиной, слушал её счастливый голос, смотрел, как она примеряет кольцо — маленькое, с бриллиантом, которое сверкало на её пальце как насмешка. Он не проронил ни слова. Он развернулся и ушёл в ночь.
Он не плакал. Он не кричал. Он шёл по пустоши, пока ноги не подкосились, и упал лицом в мокрую траву. И там, лёжа на холодной земле, глядя на звёзды, которые равнодушно взирали на его муку, он поклялся. Поклялся, что вернётся. Что у него будут деньги, власть, имя. И что он заставит каждого, кто переступил ему дорогу, пожалеть об этом.
— Хитклифф, — позвал его голос из темноты, и он поднял голову.
Кэтрин стояла в нескольких шагах, в ночной рубашке, босиком, с распущенными волосами. Она выбежала за ним, не надев даже плаща.
— Вернись в дом, — сказал он, не вставая.
— Нет, — она подошла и села рядом, дрожа от холода. — Я не могу позволить тебе уйти вот так.
— Ты уже позволила, — он повернулся к ней, и в его глазах горела такая ненависть, что Кэтрин отшатнулась. — Ты выбрала его, Кэтрин. Ты выбрала богатство и покой. Оставь меня в покое.
— Я выбрала не богатство, — прошептала она. — Я выбрала… я выбрала благоразумие. Если бы я вышла за тебя, нас обоих ждала бы нищета. Ты бы возненавидел меня за это. Рано или поздно.
— Я никогда бы не возненавидел тебя, — сказал он, но это была ложь. И они оба знали это.
Она протянула руку и коснулась его щеки. Пальцы её были ледяными, как и его кожа.
— Не уходи, — попросила она. — Я откажу Линтону. Мы останемся здесь. Будем жить в Грозовом Перевале. Я буду терпеть Хиндли. Только не уходи.
— Слишком поздно, — он встал, отряхнул брюки и посмотрел на неё сверху вниз. — Я уезжаю завтра утром. Я вернусь, когда смогу смотреть на тебя без боли. Когда я стану тем, кто достоин стоять рядом.
— Ты всегда был достоин, — она заплакала, и слёзы застывали на её щеках от ночного холода. — Ты этого не понимаешь.
— Понимаю, — ответил он. — Но этого недостаточно. Прощай, Кэтрин.
Он ушёл, не оглядываясь. Она осталась сидеть на земле, и ветер трепал её ночную рубашку, и было в этой картине что-то до боли знакомое — две половинки одного целого, которые расходятся, чтобы встретиться снова, израненные и чужие.
Три года. Три года, которые превратили мальчика в мужчину. Он работал в порту Ливерпуля, потом на плантациях в Вест-Индии, потом торговал оружием, потом — всем подряд. Он научился стрелять, убивать, лгать. Он научился улыбаться тем, кого ненавидел, и пожимать руки тем, кого мечтал задушить. Но главное — он научился ждать.
Каждую ночь, лёжа в грязной каюте или в роскошном отеле (со временем), он закрывал глаза и видел её. Кэтрин. Её смех, её гнев, её дикие выходки. Он помнил каждое слово, сказанное ею, каждый взгляд, брошенный в его сторону. И каждый раз, когда он думал о том, что теперь она — миссис Линтон, что она делит постель с Эдгаром, что она носит его детей (хотя детей не было, и он проверял), его сердце сжималось в кулак.
В конце третьего года он получил письмо. Не от неё — от старухи Нелли Дин, которая когда-то была нянькой и ему, и Кэтрин.
«Она больна, — писала Нелли. — Не телом — душой. Она тоскует по тебе, Хитклифф. Она бледнеет и тает на глазах. Эдгар зовёт докторов, но доктора бессильны. Приезжай. Если не ради неё, то ради того, чтобы потом не жалеть всю жизнь».
Он приехал. На чёрном коне, в дорогом костюме, с лицом, которое никто не узнал бы. Он остановился у ворот Мызы Скворцов и долго смотрел на дом, где теперь жила его Кэтрин. Сады, цветники, аккуратные дорожки — всё было чужим, правильным, английским. И в этом доме, среди этих правильных вещей, умирала его дикая девочка.
Он вошёл без стука. Слуги расступились, узнавая в нём того самого Хитклиффа, о котором ходили легенды. Эдгар Линтон, бледный и напряжённый, встретил его в гостиной.
— Вы незваный гость, — сказал Эдгар, но в его голосе не было уверенности.
— Я пришёл не к вам, — ответил Хитклифф. — Я пришёл к вашей жене. Пустите меня к ней.
— Она не хочет вас видеть.
— Вы лжёте, — Хитклифф сделал шаг вперёд, и Эдгар попятился. — Она позвала меня. Через Нелли. Не заставляйте меня проходить силой.
Эдгар опустил глаза и отошёл. Хитклифф поднялся по лестнице, нашёл дверь в её спальню и, не постучав, вошёл.
Кэтрин лежала в постели, и первое, что он подумал — как она похудела. Щёки впали, глаза стали огромными, почти чёрными, руки на одеяле — тонкие, прозрачные, с голубыми венами. Она уже не была той красивой, цветущей девушкой, которую он помнил. Но она была Кэтрин. И он любил её сейчас больше, чем когда-либо.
— Ты пришёл, — прошептала она, и в её глазах загорелся тот самый дикий огонь, который он так любил. — Я знала, что ты придёшь.
— Ты позвала, — он сел на край кровати, взял её руку и поднёс к губам. — Как я мог не прийти?
— Я умираю, Хитклифф, — сказала она просто, без надрыва. — Доктора говорят — нервная горячка. Но я знаю, от чего я умираю. Я умираю от тоски. По тебе. По тому, чего у нас не случилось.
— Не говори так, — его голос дрогнул впервые за три года. — Ты поправишься. Мы уедем. Я построю тебе дом на пустоши, где никто не будет нам указывать.
— Поздно, — она покачала головой. — Я слишком долго ждала. Слишком долго боялась.
— Чего ты боялась? — спросил он, сжимая её руку.
— Что ты не простишь меня, — ответила она, и слёзы потекли по её впалым щекам. — За Эдгара. За то, что я выбрала не тебя. Я думала, если я выйду замуж за него, я смогу забыть. Но я не забыла. Я только сильнее тебя полюбила.
— Я не нуждаюсь в твоей любви, — сказал он, и это была правда. — Я нуждаюсь в тебе. Живой. Рядом.
— Будь проклята эта комната, — прошептала Кэтрин, оглядывая спальню с её кружевными занавесками и фарфоровыми безделушками. — Будь проклят этот дом. И муж, который запер меня в нём, как в клетке.
— Эдгар не виноват, — возразил Хитклифф, хотя ненавидел его лютой ненавистью. — Он дал тебе всё, что обещал.
— А ты не дал мне ничего, — она горько усмехнулась. — Ты сбежал. Исчез. Оставил меня одну с моим выбором. Ты не боролся за меня, Хитклифф. Ты просто ушёл.
— Я боролся, — он наклонился к ней, и их лица оказались в нескольких дюймах. — Я боролся каждый день. Каждую ночь. Я сражался с этим миром, чтобы стать тем, кто может тебя достоин. Но ты не ждала.
— Я ждала, — она коснулась его щеки, и её пальцы были холодными, как смерть. — Я всегда ждала. И буду ждать. Даже там, куда я ухожу.
— Не уходи, — он не просил, он требовал. — Ты не смеешь умирать, Кэтрин. Ты принадлежишь мне. Не ему. Мне.
— Тогда укради меня, — прошептала она. — Укради меня прямо сейчас. Вынеси из этого дома и увези на пустошь. Дай мне умереть на вольном ветре, а не в этой душной комнате.
Он встал, подхватил её на руки — лёгкую, как пух, — и понёс к выходу. Эдгар преградил дорогу в коридоре.
— Положите её, — сказал он, и его голос был твёрдым, но в глазах стоял страх. — Она слишком больна, чтобы выходить на улицу.
— Уберитесь с дороги, — Хитклифф посмотрел на Линтона так, что тот отшатнулся. — Я не позволю ей умереть в вашей клетке.
Кэтрин слабо улыбнулась, прижимаясь к его груди. Он вынес её на крыльцо, и холодный воздух ударил в лицо, освежил, как глоток ледяной воды. Она глубоко вздохнула, и впервые за долгое время её лицо порозовело.
— Пустошь, — прошептала она. — Понеси меня на пустошь.
Он понёс. Он шёл по ночной дороге, прижимая её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце — слабо, неровно, как последний огонёк свечи. Он нёс её мимо знакомых камней, мимо старого дуба, где они прятались в детстве, мимо ручья, где она промочила ноги и смеялась, потому что ей было всё равно. Он нёс её туда, где ветер пах вереском и свободой.
— Остановись, — сказала она, когда они дошли до вершины холма. — Здесь.
Он опустил её на землю, и она села, опираясь спиной о большой валун. Внизу расстилалась долина, залитая лунным светом. Грозовой Перевал чернел на фоне неба, как и много лет назад. Всё было тем же. И всё было иным.
— Посмотри, — она указала рукой на горизонт. — Как красиво. Я и забыла, как красиво.
— Ты не должна была забывать, — он сел рядом, обнял её за плечи, притянул к себе. — Ты не должна была уходить в тот дом.
— Я знаю, — она повернулась к нему, и в её глазах, огромных и чёрных, он увидел всю ту любовь, которую она прятала годами. — Прости меня, Хитклифф. Прости за всё.
— Не за что прощать, — ответил он. — Ты сделала то, что считала правильным. А я… я сделал то, что должен был.
— Ты отомстишь Хиндли? — спросила она.
— Он уже мёртв для меня, — сказал он. — Мне не нужна месть. Мне нужна ты.
— А Эдгару? Отдашь ему меня?
— Нет, — он покачал головой. — Ты моя. Была и останешься. Даже если ты умрёшь сегодня. Даже если я умру следом. Мы встретимся там, где нет ни Линтонов, ни Эрншо. Только ветер и пустошь.
Она положила голову ему на грудь и закрыла глаза. Он гладил её по волосам, и ветер играл с их прядями, и где-то внизу, в Мызе Скворцов, горел одинокий свет — Эдгар Линтон смотрел в окно и не мог поверить, что его жена, его Кэтрин, умирает на руках другого мужчины.
Она не умерла той ночью. Она заснула, согретая его теплом, и проспала до утра. А когда солнце взошло, она открыла глаза и улыбнулась.
— Я жива, — сказала она удивлённо.
— Жива, — кивнул он. — Потому что не хотела умирать.
— Я хочу жить, — сказала она, и в её голосе появилась та самая сила, которую он помнил с детства. — С тобой.
— Но Эдгар… — начал он.
— Я вернусь к нему, — она вздохнула. — Сегодня. Чтобы попрощаться. Чтобы всё закончить по-человечески.
— Ты не обязана, — сказал он.
— Обязана, — ответила она. — Ты не учил меня быть трусихой, Хитклифф. Если я выбрала его когда-то — я должна сама сделать второй выбор. Не ради него. Ради себя.
Он проводил её до ворот Мызы Скворцов и остался ждать. Она вошла в дом, и там, за закрытыми дверями, произошло то, о чём потом долго судачила прислуга. Кэтрин сняла кольцо и положила его на стол перед Эдгаром. Она сказала: «Я ухожу. Я люблю другого. Я всегда любила только его. Ты хороший человек, Эдгар, и ты заслуживаешь лучшей участи, чем быть мужем женщины, которая мечтает о другом».
Эдгар не плакал. Он смотрел на кольцо, на её бледное, но решительное лицо, и понимал, что бороться бесполезно.
— Он сделает тебя несчастной, — только и сказал он.
— Уже сделал, — ответила Кэтрин. — Но я предпочту быть несчастной с ним, чем счастливой с вами.
Она вышла, и Хитклифф, увидев её на пороге, шагнул навстречу. Она взяла его за руку, и они пошли прочь, не оглядываясь. Слуги провожали их взглядами, но никто не посмел остановить.
Они поселились в Грозовом Перевале. Хитклифф выкупил его у Хиндли, когда тот проиграл в карты всё состояние. Хиндли умер через год в долговой тюрьме, и никто не плакал на его похоронах. Кэтрин поправлялась медленно, но верно — щёки порозовели, глаза засияли, и в доме снова зазвучал смех.
— Ты счастлива? — спросил её Хитклифф однажды вечером, когда они сидели у камина.
— Счастливее, чем была когда-либо, — ответила она, прижимаясь к нему. — Даже несмотря на то, что мы живём в этом старом, мрачном доме.
— Он станет светлее, — пообещал он. — Я привезу новые занавески, куплю мебель, нанял прислугу.
— Не надо, — она улыбнулась. — Пусть остаётся таким, какой есть. Как мы. Мрачные снаружи, но внутри… внутри огонь.
Он поцеловал её — первый раз за много лет по-настоящему, не как друг, не как брат, а как мужчина, наконец-то заполучивший то, что принадлежало ему по праву любви. И когда их губы встретились, в доме погасла последняя тень прошлого.
Эдгар Линтон не женился больше. Он жил в своей мызе, одинокий и молчаливый, и иногда, проезжая мимо Грозового Перевала, видел, как горит свет в окнах. Он не завидовал. Он не злился. Он просто принимал, что есть вещи, которые нельзя купить ни за какие деньги.
Кэтрин родила Хитклиффу двоих детей — мальчика и девочку. Они назвали сына в честь отца Хитклиффа — того, которого он никогда не знал. Девочку — в честь матери. И когда маленькая Кэтрин впервые засмеялась, в доме, казалось, зажглось солнце.
— Посмотри, — сказала Кэтрин, глядя, как муж качает дочь на руках. — Она твоя. Упрямая, своенравная, с твоими глазами.
— И с твоей улыбкой, — добавил он, улыбаясь в ответ. — Будет нам наказанием, когда вырастет.
— А мы будем старыми и седыми, — мечтательно произнесла Кэтрин. — Сидеть у камина и вспоминать, как я чуть не вышла замуж за не того человека.
— Ты выбрала правильно, — сказал он, подходя к ней и обнимая свободной рукой. — В конце концов.
— В конце концов, — повторила она.
За окном выл ветер, как всегда в Грозовом Перевале. Но теперь в этом вое слышалась не тоска, а песня. Песня о двух душах, которые скитались порознь, но нашли друг друга. Не вопреки обстоятельствам, а благодаря им. Потому что любовь, настоящая любовь, не умирает. Даже когда её хоронят заживо — под корсетами и приличиями, под чужими именами и несбывшимися надеждами. Она ждёт. Терпеливо, как ветер ждёт смены сезона. И когда приходит час — вырывается на свободу.
Они прожили вместе долгую жизнь. И когда через много лет Кэтрин умерла — от старости, окружённая детьми и внуками, — Хитклифф не плакал. Он взял её руку, поцеловал и сказал:
— Иди. Я скоро приду.
Через неделю его нашли мёртвым в том же кресле, у того же камина. Он смотрел на её портрет, и на губах его застыла улыбка. Врачи сказали — разрыв сердца. Дети знали — он просто ушёл за ней. Туда, где нет ни Грозового Перевала, ни Мызы Скворцов, ни проклятий, ни обид. Только пустошь, ветер и два имени, высеченные на одном камне:
Кэтрин и Хитклифф.
Они не расстанутся больше никогда. Даже в смерти.
