Вересковая пустошь в тот вечер, казалось, задыхалась. Ветер, обычно живой и резкий, затих, оставив после себя гнетущую тишину, которая давила на старые камни Грозового Перевала. Воздух был настолько тяжёлым, что, казалось, его можно было резать ножом, пропитанный запахом сырой земли и подступающей грозы.
В доме было душно. Хитклифф стоял у окна, вцепившись пальцами в грубый деревянный подоконник так сильно, что костяшки побелели. Он смотрел на пустошь, на ту самую тропу, по которой когда-то — казалось, в другой жизни — они с Кэтрин бегали босиком, обгоняя ветер. Сейчас тропа была пуста. Мёртва. Как и его сердце. Он слышал её крик, тот самый, который преследовал его восемнадцать лет: «Я Кэтрин Линтон! Я не могу быть с тобой! Ты ничего не можешь мне дать!»
Эти слова были ножом, который он носил в груди, чтобы никогда не забывать боль.
«Я решила выйти за Эдгара». Эта фраза прозвучала так буднично, словно она говорила о погоде. Будто между ними не было всего — их общей клятвы, их мятежной любви, их ночных прогулок, когда они вдвоём противостояли целому миру. Будто он не был для неё всем. А она была для него — всем. Самим воздухом, которым он дышал. Солнцем, которое всё ещё вставало по утрам, хотя ему казалось, что оно погасло навсегда.
За его спиной послышались мягкие шаги. В комнату вошла Нелли Дин, экономка, которая вырастила их обоих и которая, как никто другой, понимала, что творится в душе этого чужого, потерянного мальчика, ставшего угрюмым мужчиной.
— Хитклифф, — тихо позвала она, но он не отозвался. — Хитклифф, прошу тебя. Ешь.
— Я не голоден, Нелли, — ответил он, не оборачиваясь. Голос его был низким и хриплым, словно наждачная бумага.
— Ты не ел уже два дня, — настаивала она, ставя поднос с хлебом и сыром на шаткий дубовый стол. — Ты не спал. Ты сохнешь на глазах, как скотина на засухе. Ты ведь не глупец, Хитклифф. Ты прекрасно знаешь, что она сделала свой выбор.
Он резко обернулся. На его лице, бледном и измождённом, горели глаза — чёрные, дикие, полные такой муки, что Нелли на миг отвела взгляд. Эти глаза могли говорить громче любых слов. И они кричали: «Я это знаю. Но как мне с этим жить?»
— Её выбор, — повторил он с горечью. — Она выбрала Эдгара Линтона. Богатого, воспитанного, светского. А что выбрала бы она, если бы я мог предложить ей то же самое? Если бы я не был тем, кто я есть? Если бы я… если бы я мог дать ей всё, что есть у него?
Нелли подошла ближе и осторожно коснулась его руки. Она помнила того маленького мальчика, которого отец Кэтрин привёз из Ливерпуля — грязного, голодного, напуганного, с глазами, полными недоверия и обиды. Она помнила, как он и Кэтрин вместе проказничали, как он защищал её от побоев Хиндли. И она помнила, как превратилась эта дружба в нечто большее — в дикую, необузданную страсть, которая была сильнее рассудка.
— Ты можешь дать ей то, чего не может дать никто другой, — сказала Нелли. — Но она пока слишком молода и глупа, чтобы это понять. Линтоны дают ей блеск. А ты даёшь ей жизнь.
— Жизни без неё не существует, — прошептал Хитклифф. — Если она станет его женой, я уеду. Навсегда. И ты больше никогда меня не увидишь, Нелли.
Экономка вздохнула, и этот вздох был тяжелее любого груза. Она знала, что он не блефует. Он был из тех, кто готов сжечь мосты, лишь бы не видеть, как горит любимый дом.
— Куда ты поедешь? — спросила она.
— Неважно. Далеко. Туда, где я смогу стать тем, кто будет достоин её. Или умру, пытаясь это сделать.
Он не сказал, что в его кармане лежит письмо. Письмо, которое он получил на прошлой неделе от человека, которого когда-то спас на берегу моря. Человека, который теперь стал богатым плантатором в Вест-Индии и который предлагал ему долю в деле в обмен на верную службу. Это был шанс. Единственный шанс. Но он всё ещё колебался, потому что понимал: уехав, он может потерять Кэтрин навсегда. А оставаясь, он терял её прямо сейчас.
В ту же ночь в Мызе Скворцов царила суета. Кэтрин Эрншо, будущая миссис Линтон, мерила свою свадебную ленту. Она стояла перед зеркалом в пышной белой сорочке, которую сшили специально для неё в Лондоне, и смотрела на своё отражение — красивую, сияющую девушку с тёмными кудрями и горящими глазами. Она должна была быть счастлива. Она уверяла себя, что счастлива.
— Ты прекрасна, дорогая, — сказала мать Эдгара, сухая женщина с вечно поджатыми губами, но даже в её голосе звучало одобрение. — Эдгар будет в восторге.
Кэтрин улыбнулась, но улыбка её была стеклянной. Она отдавала себе отчёт в том, что только что совершила одну из самых страшных ошибок в своей жизни. Выйти замуж за Эдгара — это был выбор разума, а не сердца. Но разве можно прожить жизнь на одном только разуме?
Как только все покинули комнату, она подошла к окну. Мыза Скворцов утопала в садах, аккуратных и ухоженных, не то что дикая, необузданная природа у стен Грозового Перевала. Она смотрела на север, в сторону пустоши, где в старой усадьбе сейчас, должно быть, маялся без неё Хитклифф. И сердце её разрывалось от тоски.
«Что же я наделала? — подумала она. — Как я могла?»
Она провела ладонью по оконному стеклу и прошептала в темноту:
— Я люблю тебя, Хитклифф. Я всегда любила только тебя.
Но слова растворились в ночи. Она никогда не узнает, что в тот самый момент Хитклифф стоял на пустоши, сжимая в руке письмо из Вест-Индии и глядя на освещённые окна её комнаты. Он видел её силуэт. Видел, как она подошла к окну, и ему показалось, что она смотрит на него, хотя расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть лица.
— Прощай, Кэтрин, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я вернусь. Я обязательно вернусь к тебе.
Он развернулся и пошёл прочь, туда, где пустошь сливалась с горизонтом. А наутро в Грозовом Перевале его не нашли.
Прошло три долгих, выматывающих года.
За это время многое изменилось. Кэтрин стала женой Эдгара Линтона. Она жила в роскоши, носила дорогие платья и давала званые обеды. Но в её глазах — тех самых глазах, которые когда-то сверкали огнём дикой пустоши — поселилась печаль. Она тосковала по Хитклиффу так, как тоскуют по части себя, которую безвозвратно отрезали. Эдгар был добр, заботлив, предупредителен. Но его любовь была спокойной, ровной, как вода в пруду, в то время как она привыкла к буре, к шторму, к урагану страсти, который сметал всё на своём пути.
— Ты грустишь, моя дорогая, — заметил однажды Эдгар, застав её сидящей у окна с пустым взглядом. — У тебя всё есть, чего ещё может желать твоё сердце?
Кэтрин посмотрела на него, и ей захотелось закричать: «Мне не нужны платья и драгоценности! Мне нужна свобода! Мне нужен ветер в лицо! Мне нужен он!» Но она сдержалась. Вместо этого она слабо улыбнулась и сказала:
— Всё хорошо, Эдгар. Просто я немного устала.
А в Грозовом Перевале дела шли всё хуже. Хиндли Эрншо, брат Кэтрин, после смерти жены погрузился в пьянство и азартные игры. Он разорил поместье, заложил его ростовщикам и обращался со своим маленьким сыном Хэртоном как с животным. Мальчик рос заброшенным, безграмотным и грубым — дикий отпрыск дикого рода.
И вот однажды — это был холодный осенний вечер, когда листья опадали с деревьев, обнажая чёрные, кривые ветви, — Нелли Дин, которая теперь делила своё время между двумя усадьбами, вышла на крыльцо Мызы Скворцов, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Она увидела всадника. Тот приближался по длинной аллее, и его силуэт казался ей странно знакомым.
Когда всадник подъехал ближе и спешился, Нелли не поверила своим глазам.
— Хитклифф? — прошептала она.
Это был он, но не тот Хитклифф, который уехал три года назад. Перед ней стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, уверенный в себе. Одет он был в дорогой тёмный сюртук, на пальцах поблёскивали массивные перстни, а на лице — уже не детском, а зрелом, загорелом — застыло выражение холодного спокойствия. Только глаза остались прежними — тёмными, горящими, полными боли и решимости.
— Здравствуй, Нелли, — сказал он. Голос его стал глубже, с хрипотцой, которую она не помнила. — Я вернулся.
— Хитклифф, Господи… — Нелли перекрестилась. — Откуда? Как ты… ты изменился.
— Я ездил далеко, — ответил он, не вдаваясь в подробности. — И я не один. У меня теперь есть деньги, Нелли. Много денег. Достаточно, чтобы выкупить Грозовой Перевал из рук Хиндли. Достаточно, чтобы никому и никогда не указывать мне, что делать.
Нелли молчала. Она видела, что Хитклифф переменился. Исчезла та угловатая мальчишеская неуклюжесть. Вместо неё появилась хищная, пугающая грация. Он стоял, слегка расставив ноги, будто сама земля принадлежала ему. И в его глазах Нелли разглядела то, чего раньше не было — жестокость, жажду мести, желание всё вернуть и наказать каждого, кто когда-то сделал ему больно.
— Ты пришёл в Мызу Скворцов? — спросила она, хотя ответ был очевиден.
— Я пришёл к Кэтрин, — сказал Хитклифф. — Я должен её увидеть.
Он вошёл в дом, и слуги почтительно расступались перед ним, потому что в его облике было что-то от лорда, от человека, рождённого повелевать. А Нелли побежала вперёд, чтобы предупредить Кэтрин. Она ворвалась в гостиную, где Кэтрин вышивала при свечах, запыхавшись.
— Он вернулся, — выпалила Нелли. — Хитклифф. Он здесь. Он ждёт внизу.
У Кэтрин выпала пяльца из рук. Она вскочила, и её лицо сначала стало белым, как полотно, а потом залилось краской. Сердце её бешено заколотилось в груди.
— Что? — переспросила она. — Хитклифф? Этого не может быть.
— Это он, — подтвердила Нелли. — Только… он изменился, Кэтрин. Он уже не тот мальчик, который убежал отсюда. Будь осторожна.
Но Кэтрин уже ничего не слышала. Она бросилась вниз по лестнице, и когда распахнула дверь в холл, увидела его — стоящего в тусклом свете канделябров, залитого жёлтым огнём. Он поднял голову, и их взгляды встретились.
Время остановилось. Все три года разлуки, все слёзы, вся боль, все молитвы — всё сжалось в одну бесконечную секунду.
— Хитклифф, — прошептала она.
— Кэтрин, — ответил он.
Она хотела броситься к нему, обнять, прижаться к его груди и забыть, что последние три года были ошибкой. Но что-то удержало её. Она увидела перемену в его глазах. Там больше не было той нежности, которую она помнила. Там была решимость. И опасность.
— Ты выглядишь… не так, — сказала она, пытаясь взять себя в руки.
— Время меняет всех, — ответил он сухо. — Некоторых — к лучшему. Некоторых — к худшему. — Он обвёл взглядом богатое убранство мызы. — Ты, я смотрю, неплохо устроилась, Кэтрин. У тебя есть всё, о чём ты мечтала. Богатый муж, роскошный дом, почёт и уважение в округе.
— Не говори так, — попросила она, и её голос дрогнул. — Ты не знаешь, чего мне стоило это всё.
— Зато я знаю, чего стоило мне то, что ты сделала, — отрезал Хитклифф. — Ты выбрала его. Ты предпочла пустого, ничтожного Линтона мне. Не потому, что я был плох, а потому, что я был беден. Но теперь я богат, Кэтрин. Богаче, чем он. И я пришёл, чтобы ты это видела.
В этот момент в дверях появился Эдгар. Он был бледен, но держался с достоинством.
— Прошу вас покинуть мой дом, — сказал он, обращаясь к Хитклиффу. — Вы незваный гость, и ваше присутствие оскорбляет мою жену.
— Я не чувствую себя оскорблённой, — быстро сказала Кэтрин, бросая на мужа умоляющий взгляд.
— Ты слышал? — Хитклифф усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что даже Нелли поёжилась. — Твоя жена не против меня видеть. А раз так, я, пожалуй, останусь. Думаю, я найму Мызу Скворцов для своего проживания. Арендная плата меня не волнует. Я могу себе это позволить.
Эдгар сжал кулаки, но промолчал. Кэтрин стояла между двумя мужчинами — своим спокойным, предсказуемым супругом и этой живой бурей, вернувшейся в её жизнь.
— Не делай этого, Хитклифф, — тихо сказала она, когда Эдгар вышел из холла. — Не делай нам всем больно.
— Слишком поздно, — ответил он. — Больно уже всем.
С этого дня начался ад. Хитклифф действительно снял Мызу Скворцов — точнее, купил права на аренду, щедро заплатив ничего не подозревающему владельцу. Он стал появляться на всех светских раутах, которые давали Линтоны, и смотреть на Кэтрин немигающим, тяжёлым взглядом. Он ухаживал за сестрой Эдгара, Изабеллой — наивной, романтичной девушкой, которая видела в нём загадочного героя из её мечтаний. Он делал это намеренно, чтобы мучить Эдгара и, как ни странно, мучить Кэтрин.
— Зачем ты это делаешь? — спросила его однажды Кэтрин, когда они остались вдвоём в библиотеке.
— Чтобы ты поняла, каково это, — ответил Хитклифф. — Смотреть, как твой любимый человек уходит к другому. Ты выбрала Линтона, и я должен был смотреть на это каждый день. Теперь твоя очередь смотреть, как я ухаживаю за его сестрой.
— Ты не любишь Изабеллу, — сказала Кэтрин.
— Это не имеет значения, — пожал он плечами. — Важно только то, что чувствуешь ты.
— И что я должна чувствовать? — спросила она, и в её голосе прозвучала такая тоска, что Хитклифф на мгновение замер.
— То же, что чувствовал я. — Он приблизился к ней и взял её лицо в ладони. Его руки были грубыми и тёплыми, и Кэтрин почувствовала, как по телу пробежала дрожь. — Ты для меня была всем, Кэтрин. Ты была моим солнцем, моей луной, моими звёздами. Я бы умер за тебя. А ты предпочла мне человека, который не может дать тебе и десятой доли того, что дал бы я.
— Я была глупа, — прошептала она, и слёзы покатились по её щекам. — Я была напугана. Я боялась, что с тобой меня ждёт бедность, нужда, презрение. Но я ошибалась. Ты — моя жизнь. Без тебя нет смысла ни в чём.
Хитклифф отпустил её лицо и отступил на шаг, будто обжёгся.
— Слишком поздно для сожалений, — сказал он. — Ты замужем. У тебя есть муж. Я не могу быть с тобой.
— А если бы мог? — настаивала она. — Если бы не было Эдгара? Что тогда?
— Тогда… — он замялся. В его глазах промелькнула тень того мальчика, который когда-то безоглядно любил её. — Тогда я бы обнял тебя и никогда не отпустил.
Больше они в тот вечер не сказали ни слова. Но оба знали, что что-то изменилось между ними. Что-то надломилось. И что-то новое, хрупкое, но живое, начинало проклёвываться из-под руин их разрушенной любви.
Противостояние продолжалось месяцами. Изабелла, ослеплённая Хитклиффом, сбежала с ним и вышла замуж, но их брак был пыткой для обоих. Хитклифф относился к ней с ледяной холодностью, а иногда и с жестокостью, потому что она никогда не была ему нужна — она была лишь орудием мести. Изабелла, поняв это, сбежала в Лондон, беременная его ребёнком. Там она родила сына, которого назвала Линтоном. Он был болезненным, слабым мальчиком — полная противоположность своему отцу.
Кэтрин между тем заболела. Неизвестная хворь подкосила её — постоянные нервные потрясения, разрывающие душу разговоры с Хитклиффом, невозможность быть с ним и невозможность забыть его. Она таяла на глазах, превращаясь из пышущей жизнью девушки в бледную тень.
— Ты убиваешь её, — сказал как-то Эдгар Хитклиффу. — Оставь её в покое.
— Это она убила себя сама, — ответил Хитклифф, но в его словах уже не было той уверенности, что раньше.
Он навестил Кэтрин, когда она была уже совсем плоха. Она лежала в постели, худая, с глазами, которые лихорадочно блестели на бледном лице. Увидев его, она улыбнулась — так тепло, так по-родному, что у Хитклиффа перехватило дыхание.
— Я знала, что ты придёшь, — прошептала она.
— Кэтрин… — он опустился на колени у её постели и взял её холодные руки в свои. — Прости меня.
— Ты пришёл просить прощения? — удивилась она. — Это я должна просить тебя. Я всё испортила. Я выбрала не того.
— Неважно, — сказал он, и теперь в его глазах была только любовь — бесконечная, отчаянная, настоящая. — Я люблю тебя, Кэтрин. Я всегда любил тебя. С первого мгновения, как увидел. И я буду любить тебя вечно, даже когда…
Он не договорил. Кэтрин прижала палец к его губам.
— Не надо, — попросила она. — Я не хочу слышать о смерти. Я хочу, чтобы ты просто был рядом. Сегодня. Сейчас.
Хитклифф лёг рядом с ней, на край постели, и обнял её так осторожно, будто она была сделана из стекла. Он чувствовал её тепло, её слабый запах — вереска и чего-то ещё, родного, забытого. И впервые за три года он не думал о мести. Не думал о том, как уничтожить Линтонов. Не думал о том, как забрать всё, что когда-то было у него отнято. Он думал только о ней. О Кэтрин. О девушке, которая стала смыслом его жизни.
— Кэтрин, — прошептал он ей в волосы. — Обещай мне, что ты поправишься. Обещай, что мы сможем начать всё сначала.
— Я обещаю, — ответила она. — Но при одном условии.
— Каком?
— Ты должен прекратить мстить, Хитклифф. Ты должен отпустить свою ненависть. К Хиндли, к Эдгару, ко всем, кто когда-то сделал нам больно. Месть не сделает нас счастливее. Она только выжжет всё живое.
— Я попробую, — сказал он после долгой паузы. — Для тебя. Я попробую.
Кэтрин, вопреки всем прогнозам врачей, пошла на поправку. Медленно, с трудом, день за днём она возвращалась к жизни. Эдгар Линтон, видя, что она угасает рядом с ним и расцветает рядом с Хитклиффом, принял трудное, но благородное решение.
— Я отпускаю тебя, — сказал он ей однажды вечером. — Не как муж, а как друг. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это счастье не со мной.
Кэтрин заплакала. Она обняла Эдгара и поблагодарила его за всё, что он для неё сделал. Он был хорошим человеком — добрым, надёжным, честным. Но он никогда не был её судьбой. Её судьба ждала её в Грозовом Перевале.
Развод был оформлен через церковный суд — история неслыханная для тех времён, но Эдгар использовал всё своё влияние и деньги, чтобы сделать это как можно тише и безболезненнее. Кэтрин переехала в Грозовой Перевал, который Хитклифф уже успел выкупить у разорившегося Хиндли и привести в порядок.
Хиндли, к тому времени спившийся окончательно, был отправлен в лечебницу, где через год умер от белой горячки. Его сына Хэртона Хитклифф взял под свою опеку, поклявшись воспитать из него достойного человека, а не того дикаря, в которого его превратил отец.
— Он — не его отец, — сказал как-то Хитклифф Кэтрин, глядя, как Хэртон возится во дворе с щенком. — У него есть шанс стать лучше. Быть тем, кем я не смог стать, потому что некому было меня направить.
— Ты стал лучше, — возразила Кэтрин, обнимая его за плечи. — Посмотри на себя. Ты изменился.
— Это ты изменила меня, — ответил он, и поцеловал её в лоб.
Они поженились той же зимой. В старой часовне на окраине пустоши, где венчались ещё их предки. Свидетелями были Нелли Дин, которая плакала от счастья, и маленький Хэртон, который, хоть и не до конца понимал, что происходит, радостно бросал в потолок горстями сушёные цветы вереска.
Изабелла, узнав о женитьбе Хитклиффа, прислала из Лондона короткое письмо: «Я желаю вам счастья. Я нашла своё в лице человека, который меня любит. Мой сын Линтон остаётся со мной, и мы живём хорошо. Не ищи нас». Хитклифф вздохнул с облегчением. Он всегда чувствовал вину перед Изабеллой за то, что использовал её, и был рад, что она нашла покой.
Прошло ещё несколько лет. Кэтрин родила Хитклиффу двух детей — мальчика и девочку. Они назвали мальчика в честь отца Хитклиффа — тем именем, которое тот носил до того, как его подобрал старый Эрншо. Девочку назвали Кэтрин — в честь матери, как символ новой жизни, новой надежды.
Грозовой Перевал изменился. Стены, которые помнили крики и слёзы, теперь слышали детский смех. Двери, которые раньше хлопали от гнева, теперь открывались для гостей. Эдгар Линтон, который так и не женился повторно, часто приезжал к ним в гости, играл с детьми и пил чай на веранде, глядя на закаты.
— Кто бы мог подумать, — сказал он как-то Хитклиффу, когда они сидели вдвоём на крыльце, — что мы будем сидеть вот так и разговаривать как старые друзья.
— Жизнь странная штука, — ответил Хитклифф, раскуривая трубку. — Она ломает и строит. Убивает и воскрешает. Я думал, что ненавижу тебя, Эдгар. А теперь… теперь я понимаю, что ты был просто человеком, который тоже любил её. В этом мы с тобой похожи.
— Только победитель в этой борьбе был определён задолго до того, как она началась, — усмехнулся Эдгар. — Она всегда была твоей.
— Может быть, — Хитклифф посмотрел на заходящее солнце, которое окрасило пустошь в багряные и золотые тона. — А может быть, она просто поняла, что счастье не в богатстве и не в титулах. Счастье — в том, чтобы быть собой. С тем, кто принимает тебя таким, какой ты есть.
Кэтрин вышла на крыльцо с младенцем на руках и улыбнулась им обоим. В этой улыбке было столько света, что даже у Эдгара защемило сердце. Не от боли — от радости. От понимания, что любовь, настоящая любовь, существует. Что она может преодолеть любые преграды. Что она может исцелить даже самую израненную душу.
— Хитклифф, — позвала Кэтрин. — Поди сюда. Девочка не спит, она хочет к папе.
Хитклифф поднялся, отложил трубку и подошёл к ним. Он взял дочь на руки, и та, почувствовав тепло отцовских рук, тут же успокоилась.
— Она похожа на тебя, — сказал он, глядя на маленькое личико с тёмными, как у него, глазами.
— Нет, — возразила Кэтрин. — Она похожа на нас. На то, что мы есть вместе.
Они поцеловались — легко, по-домашнему, не замечая, что Эдгар уже ушёл в дом, оставив их наедине с закатом. Ветер с пустоши трепал их волосы, напевая древнюю песню о любви, которая сильнее смерти, сильнее ненависти, сильнее времени.
Внутри Грозового Перевала горел очаг. Нелли Дин возилась на кухне, готовя ужин. Хэртон, уже подросток, читал книгу при свете свечи — ту самую, которую Кэтрин подарила ему, чтобы он выучился грамоте. В воздухе пахло хлебом и мёдом.
Это был мир. Тот самый мир, которого Хитклифф так долго искал и не мог найти. И он понял, наконец, что мир — это не отсутствие войны. Мир — это когда те, кого ты любишь, рядом с тобой. Когда их дыхание согревает твою щёку по ночам. Когда их голос звучит громче криков прошлого.
— Спасибо, — прошептал он Кэтрин, прижимая её к себе.
— За что? — удивилась она.
— За то, что ты не сдалась. За то, что ты ждала меня. За то, что ты верила, что всё будет хорошо.
— Я всегда верила, — ответила она. — Даже когда не верила сама себе.
Они стояли на пороге старого дома, и ветер нёс запах вереска и свободы. Вдалеке, на пустоши, уже зажигались первые звёзды. Они были холодными, далёкими, но такими же вечными, как их любовь.
История, начавшаяся с боли и потери, закончилась тихим счастьем. Не тем ярким, ослепительным счастьем, о котором пишут в сказках. А настоящим — с его морщинами, шрамами, старыми обидами, которые когда-то казались смертельными, а теперь — лишь горьким прошлым, оставшимся далеко позади.
И каждый вечер, когда Кэтрин засыпала на плече Хитклиффа, она улыбалась во сне. Ей снились те же сны, что и ему, — о пустоши, о ветре, о свободе. И о том, как два маленьких диких ребёнка, брошенных судьбой на произвол, нашли друг друга. И спасли. Спасли себя. Спасли свою любовь. Спасли будущее.
Грозовой Перевал больше не был мрачным замком обиды. Он стал домом.
А дом, как известно, там, где тебя любят.
