Пролог
Октябрь в Заозерске-14 всегда наступал внезапно, как удар ножом под дых. Ещё вчера, казалось, солнце цеплялось за вершины сосен, разливало по озеру жидкое золото, и бабки на лавках у подъездов грели косточки в последних лучах. А сегодня небо налилось свинцом, ртутный столбик рухнул вниз, и с севера потянуло такой промозглой тоской, что даже вороны нахохлились и притихли.
Городок стоял на берегу Чёрного озера — названия никто уже и не помнил, откуда взялось, но оно прижилось. Вода в нём действительно казалась почти чёрной даже в солнечный день, а в пасмурный — и вовсе напоминала растёкшуюся по каменной чаше тушь. По краям озера высились сосны, старые, в два обхвата, с корой, изрезанной глубокими морщинами, как лица древних стариков. Кое-где между корней торчали серые валуны, обросшие жёстким мхом цвета выдохшейся зелени.
В Заозерске-14 было четыре улицы, школа, больница, продуктовый магазин «Родник» и бывший дом культуры, который последние десять лет никто не открывал. Там, за выбитыми стёклами, в темноте, вечно шевелилась какая-то непонятная жизнь — то ли бомжи, то ли подростки, то ли что-то ещё, о чём взрослые предпочитали не говорить.
Главной достопримечательностью городка считался астролог. Странное дело для такой глухомани, но факт оставался фактом: в доме на окраине, у самого леса, жил Вячеслав Сергеевич Громов, человек, к мнению которого прислушивались все — от продавщицы в «Роднике» до участкового. Он составлял гороскопы на месяц, на год, на всю жизнь. Говорили, ни разу не ошибся. Предсказал пожар в доме Кузнецовых за две недели, а смерть старого Семёныча — за три дня. Семёныч тогда только посмеялся, а на третье утро нашли его в сарае с перерезанной яремной веной — якобы случайно напоролся на вилы. Странно, конечно, но кто ж разберёт.
Я родился в этом городе. Артём Белов, тридцать три года, не женат, детей нет, и из Заозерска-14 уехал пятнадцать лет назад, поклявшись больше никогда сюда не возвращаться. Судьба, как всегда, расставила всё по-своему.
Глава 1. Возвращение
Поезд из областного центра тащился четыре часа. Вагон старенький, купейный, с запахом застарелого табака и железнодорожного чая, который почему-то всегда пахнет мятой и металлом одновременно. За окном мелькали однообразные пейзажи: берёзовые перелески, серые поля, редкие деревни с покосившимися заборами и вездесущие линии электропередач, уходящие вдаль, словно провода жизни, по которым течёт тоска.
Я сидел у окна, смотрел, как капли дождя расползаются по стеклу, и пытался не думать о том, зачем еду. Отец умер. Сердце, сказала по телефону соседка тётя Зина, и голос у неё был такой, будто она сообщала, что в магазин завезли гречку. «Ты уж приезжай, Артём, — сказала она. — Там дела. Похоронить надо. И вещи его разобрать. Да и… Слава Сергеевич сказал, чтоб ты обязательно приехал. Говорит, гороскоп твой нехороший вышел».
Слава Сергеевич — это астролог. Вячеслав Сергеевич Громов. Я помнил его ещё мальчишкой — высокий, сутулый мужчина с длинными пальцами пианиста и глазами такими светлыми, что в них, казалось, никогда не отражался свет. Всегда в чёрном свитере, даже летом. Жил один, ни жены, ни детей. К нему ходили гадать на картах Таро, на рунах, по звёздам. В нашем захолустье это был человек-легенда.
Я не хотел ехать. Пятнадцать лет я не был в Заозерске-14, и эти пятнадцать лет были лучшими в моей жизни. Москва, работа в IT-компании, съёмная квартира на окраине, но с горячей водой и интернетом. Друзья, которые не знали, где я родился. Девушки, которые не спрашивали про семью. Всё было хорошо. До звонка тёти Зины.
— Молодой человек, — раздался голос из коридора. — Извините, тут занято?
Я поднял голову. В дверях купе стояла девушка — на вид лет двадцать пять, короткие тёмные волосы, острые скулы, глаза серые, почти прозрачные. Одета в длинное пальто цвета мокрого асфальта, в руках — старая спортивная сумка, каких уже лет двадцать не выпускают.
— Садитесь, — кивнул я на свободное место напротив.
Она бросила сумку на пол, села, выдохнула — с облегчением, будто долго бежала. Достала из кармана телефон, посмотрела на экран, нахмурилась и убрала обратно.
— В Заозерск? — спросил я, сам не зная зачем.
— Ага. А вы?
— Тоже.
Девушка посмотрела на меня внимательно, чуть склонив голову набок. Взгляд у неё был какой-то цепкий, будто она пыталась считать что-то с моего лица.
— В гости или насовсем?
— По делам. Отец умер.
— Соболезную.
— Спасибо.
Повисла тишина. Поезд застучал колёсами на стыках рельсов, часто-часто, как сердце перепуганного зайца. Дождь за окном усилился, и теперь вода заливала стекло сплошной пеленой, сквозь которую уже ничего нельзя было разглядеть, только смутные тени деревьев, проплывающие мимо, словно призраки.
— Я Вера, — сказала девушка неожиданно. — Вера Ширяева.
— Артём.
— Артём… Белов, — закончила она за меня, и в её глазах мелькнуло что-то странное. То ли страх, то ли узнавание. — Я знаю, кто вы. Вернее, я о вас слышала.
Я напрягся. В Заозерске-14 все про всех всё знают, это как проклятие. Но прошло пятнадцать лет, и я надеялся, что меня забыли.
— И что же вы слышали?
Вера помолчала, покусывая губу. Потом сказала тихо, почти шёпотом:
— Что вы — Скорпион. Рождённые в ноябре. И что ваш гороскоп на этот месяц составил сам Громов. А он никогда не ошибался.
Поезд резко дёрнулся, и по вагону прошёл скрежет тормозов. Мы подъезжали к станции. К станции Заозерск-14, которой не было ни на одной карте, кроме самых подробных. Месту, которое я ненавидел всем сердцем и куда теперь был вынужден вернуться.
Глава 2. Дом на окраине
Станция встретила нас привычной тоской. Деревянное здание, крашенное когда-то зелёной краской, теперь облупившееся, как кожа прокажённого. Единственная лампочка под козырьком мигала с частотой умирающего маяка. Перрон пуст, только две фигуры вдали — мужчина в капюшоне и женщина с зонтом.
Вера вышла следом за мной, огляделась, и я заметил, как она поёжилась — то ли от ветра, то ли от чего-то ещё.
— Вас встретят? — спросил я.
— Нет. Я сама. Я тут… у Громова. Он меня ждёт.
Фамилия астролога снова прозвучала как приговор. Вячеслав Сергеевич Громов. Тот, кто, по слухам, знал всё. Тот, кто предсказал моё рождение. Тот, кто сказал моей матери, что родится мальчик, и родится он под восьмым знаком, и будет у этого мальчика путь, отмеченный особым знаком.
— Вы верите в гороскопы? — спросил я неожиданно для самого себя.
Вера посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах отражался мигающий свет станционной лампочки — то вспыхивал, то гас, и от этого казалось, что зрачки пульсируют.
— До сегодняшнего дня — нет, — ответила она. — Но когда на прошлой неделе у моей сестры в ванне умерла кошка — просто застыла с открытыми глазами, — а Громов сказал моей матери, что это знак, что гороскоп на октябрь предупреждал о чёрной магии… Я начала задумываться.
— Кошка в ванне? — переспросил я.
— Утонула. В пустом тазу. Там воды было сантиметра два, не больше.
Она произнесла это таким спокойным голосом, будто сообщала погоду. А у меня по спине пробежали мурашки. Я вспомнил, как в детстве наш кот Барсик нашёл однажды утром в сарае мёртвым. Тоже с открытыми глазами. И бабушка тогда сказала: «Это к беде. К большой беде». Через неделю она умерла.
— Мне пора, — сказал я резче, чем хотел. — Удачи вам, Вера.
— И вам, Артём. Особенно вам.
Она развернулась и пошла в сторону дороги, ведущей к лесному массиву на южной окраине. Там, в глубине, за соснами, стоял дом Громова. Я смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в дождевой пелене.
Потом вздохнул и зашагал в другую сторону — к улице Полевой, где в старом деревянном доме с резными наличниками жил мой отец. Точнее, жил. Теперь там было только тело, ожидающее похорон, и запах, который я боялся почувствовать.
Дом отца встретил меня темнотой. Окна черны, как глазницы мертвеца. Крыльцо скрипнуло под ногой, и я на секунду замер, потому что звук был такой, будто кто-то внутри вздохнул. Ключ от замка — старый, советский — повернулся не сразу, пришлось повозиться.
Внутри пахло запустением и чем-то сладковатым, приторным. Я включил свет в прихожей — лампочка замигала, потом загорелась ровным жёлтым светом. Всё осталось как прежде. Те же обои в цветочек, тот же дубовый комод с резными львами, та же вешалка, на которой до сих пор висела отцовская кепка.
— Папа, — сказал я в пустоту. Никто не ответил.
Я прошёл в комнату. Отец лежал на диване, накрытый простынёй. Тётя Зина, видимо, прибралась перед моим приездом — в комнате было чисто, даже пыль вытерта. Я постоял у дивана, не решаясь снять простыню. Я не хотел видеть его лицо. Не потому, что боялся. А потому, что знал: если я увижу его мёртвым, то всё станет по-настоящему. И обратной дороги не будет.
Вместо этого я подошёл к окну и выглянул на улицу. Там, за мокрым стеклом, в сером мареве дождя, у забора стояла фигура. Высокая, сутулая, в чёрном. И даже без света я понял, кто это.
Вячеслав Сергеевич Громов.
Он стоял и смотрел прямо на меня. Стоял под дождём, не шевелясь, не прячась. И что-то в его позе, в том, как он держал голову, было неправильное. Будто он ждал. Будто знал, что я подойду к окну именно в эту минуту.
Я рванул дверь, выскочил на крыльцо.
— Вячеслав Сергеевич!
Фигура не двинулась. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, но я видел — он улыбается. Широко, неестественно, будто у него в черепе не мышцы сокращались, а кто-то тянул уголки губ вверх на невидимых нитях.
— Здравствуй, Артём, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, будто камни перетирали друг о друга. — Я ждал тебя. Садись. Время пришло.
— Что? Какое время?
— Твой гороскоп, — он сделал шаг вперёд, и я увидел его глаза — белые, без радужки, без зрачка, как две монеты. — Ты же знаешь. Скорпион. Восьмой знак. Знак смерти и возрождения. Но для тебя, Артём, — он вытянул вперёд руку, и на ладони у него, свернувшись кольцом, лежал живой скорпион, чёрный, блестящий, с поднятым хвостом, — для тебя возрождения не будет.
Скорпион качнулся. Громов шагнул ко мне. И я, как последний трус, захлопнул дверь и задвинул засов.
Глава 3. Ночной разговор
Я не спал до утра. Сидел на кухне, пил чай из отцовской кружки с надписью «Лучшему папе» и смотрел на запертую дверь. Громов ушёл. Или не ушёл — я не проверял. Дождь за окном стих, но ветер поднялся такой, что старые сосны за домом стонали, как раненые звери.
Около трёх ночи в дверь постучали. Негромко, вежливо, три раза.
— Открывайте, участковый.
Я не поверил. В Заозерске-14 участковым был дядя Миша Щукин — пьяница, каких поискать. В три часа ночи он бы не стучал, он бы храпел в своём домике у моста. Но я подошёл к двери, приоткрыл на цепочке.
На пороге стоял не дядя Миша. Стоял мужчина лет сорока, в форме майора полиции, с сухим, испитым лицом и глазами навыкате. Он посмотрел на меня без интереса, протянул удостоверение.
— Майор Грязнов, уголовный розыск областного управления. Мне нужно с вами поговорить, Артём Белов.
— О чём? — я не открыл дверь.
— О смерти вашего отца. И о смерти ещё одного человека. Открывайте.
Я снял цепочку. Майор вошёл, огляделся, прошёл на кухню, сел на табуретку. Достал пачку сигарет, закурил, хотя в доме курить было нельзя — отец терпеть не мог табачный дым.
— Ваш отец, Сергей Белов, — начал он, выпустив струю дыма в потолок, — умер не от сердечного приступа. Это мы, конечно, в справке написали, потому что в Заозерске своя бухгалтерия, но по факту… По факту у него на шее был след. Тонкий, почти незаметный, но глубокий. Как от хвоста скорпиона.
У меня похолодели руки.
— Что вы несёте?
— Несу то, что несу. — Грязнов щёлчком стряхнул пепел прямо на пол. — И это не первая смерть. За последний месяц в Заозерске-14 умерли четверо. Все — Скорпионы по гороскопу. Все — с таким же следом на шее. Все, кому Громов составлял гороскоп на октябрь.
— Громов?
— Да. Тот самый астролог. К нему сейчас много вопросов. Но он исчез. Вчера вечером его видели — у вас за забором, — а сегодня дом пуст. Ни вещей, ни бумаг, ни его самого. Только на столе — твой гороскоп.
Майор полез во внутренний карман кителя, достал сложенный вчетверо лист бумаги. Жёлтой, старой, с неровными краями. Протянул мне.
— Читай.
Я развернул лист. Почерк Громова — мелкий, нервный, с завитушками. Текст был написан чёрными чернилами, которые на свету отливали фиолетовым.
«Артём Сергеевич Белов. 10 ноября 1990 года. Скорпион. Восходящий знак — Скорпион. Луна в Скорпионе. Тройная концентрация знака. Предупреждение: октябрь 2024 года станет для тебя месяцем Чёрного Солнца. В ночь полнолуния, с 20 на 21 октября, ты встретишь своего двойника. Не смотри ему в глаза. Не отвечай на его вопросы. Не бери из его рук ничего. Если нарушишь запрет — умрёшь. Если нарушишь трижды — станешь им. Твой гороскоп — твоё проклятие. Скорпион жалит себя сам в конце пути».
Я перечитал дважды. Трижды. Слова не менялись.
— Что за чушь? — спросил я. Голос дрожал, и я не мог с этим ничего сделать.
— Не знаю, — ответил Грязнов. Он докурил, затушил окурок о подошву сапога и спрятал в карман. — Но советую тебе… Слушай, Артём, я мужик простой, в мистику не верю. Но за месяц я видел четыре трупа, и у каждого — на шее след, будто кто-то нажимал тонкой проволокой. А ещё я видел, что в ночь смерти каждого из них кто-то заходил в дом и вырезал из личных вещей что-то маленькое — фотографию, прядь волос, ноготь. — Он помолчал. — Береги свою голову. И своих близких, если они есть.
— У меня никого нет.
— Тогда береги себя. Полнолуние через четыре дня.
Майор встал, кивнул и вышел. Я остался сидеть на кухне, сжимая в руках листок. За окном ветер стих. Стало тихо — неестественно, мертвенно тихо. И в этой тишине я услышал, как в соседней комнате, там, где лежал мёртвый отец, кто-то прошептал моё имя.
Глава 4. Двойник
Я не пошёл в комнату отца. Я сидел на кухне до рассвета, вцепившись в кружку так, что побелели костяшки. Шёпот не повторился. Может, показалось. Или ветер завыл в трубе. Или…
К утру я взял себя в руки. Нужно было организовать похороны. Купить гроб, договориться с кладбищем, найти священника. Отец был верующим, хоть и не ходил в церковь — так, свечку поставить на Пасху. Я нашёл в его тумбочке старый поминальный крестик, надел на шею. Холодный металл обжёг кожу, хотя в доме было не ниже пятнадцати.
Вышел на улицу — и замер.
За забором, на том самом месте, где вчера стоял Громов, теперь стоял другой человек. Невысокий, щуплый, в чёрной куртке с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Он стоял неподвижно, уперев руки в бока, и смотрел на меня. Я не видел его глаз, но чувствовал взгляд — тяжёлый, маслянистый, как кисель.
— Чего надо? — крикнул я.
Человек не ответил. Он повернулся и пошёл прочь, по дороге к лесу. Походка у него была странная — вразвалку, будто ноги не сгибались в коленях. Я хотел пойти за ним, но что-то остановило. Голос внутри, тихий и холодный, сказал: «Не ходи. Это он».
Двойник.
Я вернулся в дом, запер дверь на все замки и задвинул засов. Потом достал телефон и набрал номер Веры — я взял его на станции, прежде чем мы разошлись.
— Алло? — её голос звучал устало.
— Это Артём. Вы вчера сказали, что идёте к Громову. Вы его видели?
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— Видела, — наконец ответила она. — Но это был не он. У него были… другие глаза. И он сказал мне такое… слушайте, Артём, мне нужно вам рассказать. Вы можете прийти? Я в гостевом доме у лесопилки.
— Я приду. Через час.
Я повесил трубку и посмотрел на листок с гороскопом. «Скорпион жалит себя сам в конце пути». Что это значит? Это предупреждение или инструкция? И кто тот, кого я видел у забора?
Через час я был у лесопилки. Место мертвое — производство закрыли ещё в девяностых, и теперь там стояли ржавые остовы станков, горы опилок, превратившихся в труху, и запах гнилого дерева. Гостевой дом — маленькая избушка на отшибе — казался здесь лишним, будто кто-то нарочно поставил его, чтобы свести с ума путников.
Вера открыла дверь, едва я постучал. Вид у неё был измождённый, под глазами залегли чёрные круги, губы потрескались.
— Заходите, — сказала она и пропустила меня внутрь.
В доме было чисто, но неуютно. Стены голые, мебель только стол, два стула и железная кровать у окна. На столе — свеча в медном подсвечнике и толстая тетрадь в кожаном переплёте.
— Громов оставил это мне, — сказала Вера, кивнув на тетрадь. — Я пришла к нему вчера, но дом был пуст. А на столе — эта тетрадь и записка: «Вере Ширяевой. Прочти и передай Белову». Я прочла. Артём, вы должны это прочитать тоже.
Она открыла тетрадь. Почерк Громова — тот же, нервный, с завитушками. Но если в гороскопе он был мелким и аккуратным, то здесь — крупным, размашистым, будто писал в спешке, боясь не успеть.
Я сел к столу, пододвинул свечу ближе и начал читать.
«Тем, кто будет это читать.
Меня зовут Вячеслав Сергеевич Громов. Я астролог. Пятьдесят лет я смотрел на звёзды и думал, что понимаю их язык. Я ошибался. Звёзды не говорят — они приказывают.
Я начал замечать странности лет двадцать назад. Те, кому я составлял гороскопы, умирали. Не сразу — через год, через два, но умирали. И умирали именно так, как я предсказывал. Сначала я думал, что это совпадение. Потом — что я просто хороший астролог. Потом я понял: не я предсказываю смерть. Звёзды используют меня, чтобы посылать её.
Я пытался отказаться. Не составлять гороскопы. Но они приходили ко мне во сне, эти люди, и умоляли их предупредить. И я предупреждал. А они умирали.
В 2014 году я понял, что происходит. Скорпион — особый знак. Он не просто знак зодиака. Это врата. Те, кто рождены под этим знаком в год, кратный одиннадцати, имеют в себе частицу Того, Кто Ждёт. Я не знаю, как его назвать. Тень? Двойник? Зверь?
В октябре, в полнолуние, он приходит за ними. Принимает облик того, кого они больше всего боятся. Или — того, кто они есть на самом деле. Двойник. Он задаёт вопросы. Три вопроса. Каждый ответ приближает смерть. Каждый взгляд в глаза — приближает превращение.
Я пытался помочь. Я нашёл способ. Единственный. В ночь, когда придёт двойник, нужно повернуться к нему спиной и уйти. Не смотреть. Не отвечать. Не брать ничего. Просто уйти и не останавливаться. Тогда двойник исчезнет до следующего года.
Но никто не слушал. Никто не верил. Они смотрели в его глаза — и умирали.
В этом году двойник придёт за Беловым. Артём Сергеевич Белов — тройной Скорпион. Это значит, что двойник будет не просто призраком. Он будет почти настоящим. И если Белов проиграет, если он ответит хотя бы на один вопрос или посмотрит в глаза двойнику, то двойник займёт его место. А сам Белов станет… никем. Пустотой.
Я ухожу. Я не могу больше смотреть на это. Я совершил много ошибок, но главная — я думал, что помогаю. Простите меня.
Вячеслав Громов.
P.S. Если Белов выживет, пусть сожжёт этот листок. Если не выживет — сожгите всё. Сожгите всё и уезжайте. Из Заозерска-14. Из России. Уезжайте как можно дальше. Звёзды не любят тех, кто видел их настоящие лица».
Я закрыл тетрадь. Руки тряслись. Вера сидела напротив, сжавшись в комок, и смотрела на меня глазами загнанного зверька.
— Что вы думаете? — спросила она шёпотом.
Я хотел сказать, что это бред сумасшедшего старика. Но вспомнил фигуру у забора. Вспомнил след на шее отца. Вспомнил шёпот в пустой комнате.
— Я думаю, — сказал я медленно, — что через три дня будет полнолуние. И мне нужно решить, смотреть мне в глаза своему двойнику или бежать.
В этот момент за окном что-то хрустнуло. Мы оба повернулись. В темноте, за мутным стеклом, стояла фигура. Та же, что у забора. Двойник. Он поднял руку и медленно, по одному, загнул три пальца. Три дня.
Потом он улыбнулся. И в этой улыбке я увидел то, от чего кровь застыла в жилах. У него были мои зубы. И мои глаза. И моё лицо.
Глава 5. Три дня
Три дня до полнолуния. Три дня, чтобы подготовиться. Или чтобы сбежать.
Я решил сбежать.
Первая мысль была простой: сесть на поезд, уехать в Москву, спрятаться среди миллионов людей. Пусть двойник ищет. Но Вера, когда я сказал ей об этом, покачала головой.
— Громов говорил, что от двойника нельзя убежать. Он приходит туда, где ты родился. В день, который назначен. Единственный способ — не смотреть, не отвечать и не брать. Уйти. В прямом смысле — повернуться и уйти.
— Куда?
— Громов не уточнил. Но я думаю… Я думаю, нужно уйти из дома. Из города. Пока двойник не уйдёт сам.
Легко сказать. Ночевать я остался у Веры — в свой дом возвращаться не хотелось. Мы сидели при свете свечи, пили чай, и она рассказывала о себе. О том, как приехала в Заозерск-14 к бабушке на лето, а застряла на десять лет. О том, как работала в библиотеке, пока та не закрылась. О том, как у неё умерла мать — тоже, кстати, Скорпион. Тоже в октябре. Тоже с укусом на шее, хотя в справке написали — инсульт.
— Вы поэтому пришли к Громову? — спросил я.
— Да. Хотела спросить, не за мной ли придёт двойник в этом году.
— И что он ответил?
Вера опустила глаза.
— Он сказал, что не знает. Впервые не знает. И это меня напугало больше всего.
На второй день я похоронил отца. На кладбище было пусто — только я, священник из соседнего села и двое могильщиков. Священник — молодой парень с рыжей бородой — читал молитву быстро, не глядя на гроб. Могильщики курили в стороне, сплёвывая сквозь зубы. Всё было каким-то… ненастоящим. Будто я смотрел кино про чужие похороны.
Когда гроб опустили в землю, я бросил горсть влажной глины. Комок ударился о крышку с глухим стуком. И в этот момент я услышал шаги. Сзади.
Я не обернулся. Я поклялся себе не оборачиваться. Но шаги приближались — хруст, хруст, хруст — по гравию кладбищенской дорожки. Рядом со мной остановились. Я чувствовал чьё-то присутствие — холодное, как сквозняк из подвала.
— Артём, — сказал голос. Мой голос. — Ты хоронишь пустой гроб.
Я зажмурился. Сильно, до искр в глазах.
— Не оборачивайся, — шепнула Вера. Она стояла с другой стороны, вцепилась мне в рукав. — Не слушай.
— Там нет твоего отца, — продолжал двойник. — Он ушёл. Добровольно. Я предложил ему сделку. Жизнь — вместо твоей. Он согласился.
У меня перехватило дыхание. Я знал, что не нужно верить. Знал, что это ложь. Но голос был таким родным, таким знакомым. Голос, который я слышал в детстве, когда отец читал мне сказки на ночь.
— Посмотри на меня, — сказал двойник. — Хотя бы одним глазом. Посмотри, и я скажу, где он.
— Не надо, — прошептала Вера. — Пожалуйста, Артём, не надо.
Я стоял, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Я молился — первый раз в жизни — тому, во что не верил. Богам, звёздам, пустоте. Только бы не обернуться.
— Трус, — сказал двойник. И засмеялся. Моим смехом. — Ты всегда был трусом. Уехал из города, бросил отца одного. Не приезжал пятнадцать лет. Даже на похороны матери не явился. А теперь боишься посмотреть на себя настоящего.
Я открыл глаза. Священник уже ушёл. Могильщики тоже. Только мы с Верой остались у свежего холмика. И вокруг — ни души. Двойник исчез.
— Он придёт снова, — сказала Вера. — Завтра, в полнолуние.
— Я знаю.
Мы вернулись в дом у лесопилки. Собрали вещи — почти ничего, только документы, деньги, телефон. Вера взяла тетрадь Громова и спички. Я взял отцовский крестик и нож — охотничий, с чёрной рукояткой, который нашёл в комоде.
— Мы уйдём ночью, — сказал я. — До наступления полнолуния. Уйдём к озеру. Там есть старая лодка. Переплывём на другой берег — там начинается лес, а за лесом — шоссе. Если повезёт, поймаем попутку.
— А если не повезёт?
Я не ответил.
Глава 6. Полнолуние
Луна взошла в восемь вечера. Круглая, жёлтая, огромная — она висела над Чёрным озером, как глаз гигантского мертвеца. Вода под ней застыла, будто стекло, и в этом стекле отражалось бледное лицо ночного светила — и ещё что-то. Какое-то тёмное пятно, которое двигалось по поверхности, хотя ветра не было.
Мы стояли на берегу у старого причала. Лодка — ржавый жестяной ялик — лежала на боку, наполовину в воде. Я перевернул её, спустил на плес, помог Вере сесть. Сам оттолкнулся веслом от илистого дна.
Лодка закачалась. Заскрипели уключины. И в этой тишине, нарушаемой только плеском воды и скрипом весла, я услышал шаги. Снова. По деревянному настилу причала.
— Не оборачивайся, — сказала Вера.
— Я знаю.
Двойник шёл медленно, не спеша. Я слышал, как его подошвы ступают по мокрым доскам. Остановился у самого края причала.
— Артём, — сказал он. — Куда же ты? Вода холодная. Скорпионы не плавают. Они тонут.
Я греб сильнее. Лодка отдалялась от берега. Пять метров, десять, пятнадцать.
— Не отвечай, — напомнила Вера. — Просто гребём.
— А ты, Вера, — двойник переключился на неё. — Ты думаешь, он тебя спасёт? Он не может спасти даже себя. Ты нужна ему только для того, чтобы было кому смотреть, как он умирает.
— Не обращай внимания, — сказал я ей. — Это всё ложь.
— Ложь? — Голос двойника стал тише, но от этого ещё пронзительнее. — А что, твоя мать умерла не от того, что ты не приехал? Она звонила тебе каждый день в последний месяц. Ты не брал трубку. А когда она перестала звонить, ты подумал — ну и слава богу. Вот такая ты правда, Артём. Вот такой ты Скорпион. Жалишь всех, кто к тебе приближается. Отца заставил умереть за тебя. Мать сгноил в одиночестве. А теперь и эту девушку утопишь.
Лодка замерла. Я перестал грести. Вода вокруг была чёрной, как дёготь. Луна отражалась в ней, но отражение почему-то было не круглым, а искажённым, разорванным, будто кто-то бросил в воду камень.
— Не слушай его, — Вера взяла меня за руку. — Он хочет, чтобы ты обернулся.
— Посмотри на меня, Артём. — Двойник стоял на причале, разведя руки в стороны. Я видел его краем глаза — высокую фигуру, чёрную на фоне жёлтой луны. — Всего один взгляд. И ты узнаешь всё. Где твой отец. Был ли у тебя шанс спасти мать. И главное — кто ты на самом деле.
— Греби, — прошептала Вера. — Пожалуйста, греби.
Я взял весло. Но не греб. Я смотрел вперёд, на чёрную воду, и вдруг понял, что вода эта — не вода. Это зеркало. В ней отражалось небо, луна, берег. И в этом отражении, за спиной у меня, стоял двойник. Но не на причале. В лодке.
Я медленно опустил взгляд. В отражении на воде двойник сидел рядом с Верой. И держал её за горло.
— Не оборачивайся, — сказала Вера. Живая Вера, настоящая, её рука всё ещё сжимала мою. Но голос дрожал. Потому что она чувствовала холодные пальцы на своей шее. Она чувствовала, как они смыкаются.
— Ты можешь спасти её, — сказал двойник. — Всего одно движение. Один взгляд. Ты же мужчина, Артём. Скорпион. Ты сильный.
Я зажмурился. Крепко-крепко. Отбросил весло. Встал в лодке — она закачалась, вода плеснула через борт.
— Что ты делаешь? — крикнула Вера.
— Доверься мне, — сказал я.
И шагнул в воду.
Холод ударил мгновенно — такой, что перехватило дыхание. Сапоги намокли, одежда потянула ко дну. Я открыл глаза под водой. В черноте озера ничего не было видно, только размытый свет луны сверху. И силуэт. Прямо передо мной.
Двойник плыл ко мне. Под водой. Не двигая руками и ногами — просто скользил, как тень по стене. Его лицо приближалось. Моё лицо. Те же глаза, тот же нос, те же губы. Но под водой он выглядел иначе — будто его плоть растворялась, превращалась в чёрную жижу, которая стекала с костей.
Я не стал ждать. Я выхватил нож — охотничий, с чёрной рукояткой — и ударил. Не в лицо, нет. Я ударил по воде перед собой. Лезвие вошло в воду, как в масло. И в тот же миг я услышал крик. Нечеловеческий. Высокий, тонкий, как кипение чайника.
Двойник дёрнулся. Его лицо исказилось, потекло, и я увидел под маской нечто иное — пустоту. Чёрную дыру в форме человека. Пустоту, которая смотрела на меня тысячами крошечных звёзд, как ночное небо.
— Ты нарушил правила, — прошептала пустота. — Ты посмотрел. Ты взял нож. Ты ответил ударом. Теперь ты — это я.
И она рванулась ко мне, обхватила моё тело, впилась в кожу холодом, который жёг, как огонь. Я захлебнулся, вдохнул воды — чёрной, ледяной, бесконечной. Потерял ориентацию: где верх, где низ, где луна, где дно.
А потом меня выдернули. Чьи-то руки схватили за ворот куртки и потащили вверх. Я вынырнул, кашляя, извергая из лёгких чёрную жижу. Вера — мокрая, перепуганная, с глазами, полными слёз — держала меня за шиворот и тянула к лодке.
— Ты сумасшедший, — бормотала она. — Ты полный сумасшедший.
Лодка перевернулась. Мы плыли к берегу — не к тому, где был причал, а к противоположному, лесному. Я не помню, как мы выбрались. Только холод, темнота и тяжесть в ногах, будто кто-то держал меня за пятки.
На берегу, в мокрой одежде, дрожа, я поднял голову к небу. Луна всё ещё висела над озером. Но теперь она была не жёлтой, а красной. И на её фоне, на другом берегу, стоял причал. И на причале — никто.
Двойник исчез.
Или стал мной.
Эпилог
Я пишу эти строки в поезде, который увозит меня из Заозерска-14. Вера спит на соседней полке, укрывшись моей курткой — её пальто осталось на дне Чёрного озера. За окном утро, серое, мокрое, и по стеклу снова стучат капли дождя.
Три дня прошло с той ночи. Или не три — я сбился со счёта. После купания в озере меня знобило двое суток, температура поднималась под сорок, и в бреду я видел странные сны. В них я стоял перед зеркалом, но отражения не было. Вместо него была пустота. И из пустоты тянулись руки и звали меня по имени.
Я не знаю, победил ли я. Двойник исчез, но я чувствую его внутри. Иногда, когда я смотрю на свои руки, мне кажется, что они чужие. Иногда я ловлю себя на том, что улыбаюсь своей улыбкой — но не своей. Чужой, широкой, неестественной.
Вера говорит, что я пережил полнолуние, а значит — всё в порядке. Громов писал, что если не смотреть, не отвечать и не брать, то двойник уйдёт. Но я смотрел. Я брал нож. Я отвечал ударом. Я нарушил все три запрета.
И теперь я жду. В следующее полнолуние, через месяц, он вернётся. Или не он, а я. Я пока не понял. Единственное, что я знаю точно — гороскоп не врут. Они просто говорят правду такой, какой вы не хотите её слышать.
Скорпион жалит себя сам. В конце пути.
Я закрываю тетрадь Громова. Вера просыпается, трёт глаза, смотрит на меня.
— Ты как? — спрашивает.
— Нормально, — вру я.
Она не верит. Я вижу по её глазам. Но она кивает и снова закрывает глаза.
Поезд стучит колёсами. За окном проплывают берёзы, поля, редкие деревни. Всё как обычно. Только небо над головой какое-то чёрное, даже днём. И в этом небе, если долго смотреть, можно разглядеть звёзды. Они всё ещё там. И они всё ещё смотрят на нас.
Гороскоп на ноябрь я составлять не буду. Пусть другие. Я больше не хочу знать будущее.
Особенно своё.
