После душных коридоров дворца, где каждый вздох будто записывали невидимые свидетели, сад казался Мадлен другим миром — и в то же время ничуть не менее опасным. Здесь тишина звучала иначе: не как приказ молчать, а как пауза перед криком.
Мадлен шла по гравиевой дорожке, стараясь ступать бесшумно, но мелкие камни всё равно хрустели под подошвами, выдавая её присутствие. По обе стороны тянулись стриженые изгороди, за которыми прятались укромные уголки — идеальные места для тайных встреч… или для того, чтобы спрятать тело.
Она пришла сюда не по приказу мадам де Лаваль, а по совету юноши. «Если хочешь узнать правду, смотри туда, где её прячут от глаз двора», — прошептал он перед тем, как раствориться в полумраке лестничного пролёта. И добавил: «В саду у статуй всегда кто-то слушает».
Сегодня статуи казались живыми. Холодные мраморные лица смотрели на Мадлен с укором, будто знали её тайну и осуждали за дерзость. Она остановилась у фигуры нимфы с разбитым рукавом — мрамор крошился под пальцами, как сухая земля.
— Ты пришла, — голос прозвучал негромко, но в тишине сада он ударил по нервам, словно колокольчик в пустой комнате.
Мадлен резко обернулась. Из-за высокой изгороди вышел юноша. В дневном свете он выглядел совсем иначе: моложе, усталее, с тёмными кругами под глазами, будто не спал несколько ночей. Но взгляд оставался тем же — внимательным, цепким, будто он считывал не только слова, но и мысли.
— Я… я не знала, куда ещё пойти, — призналась Мадлен, опуская глаза. — В коридорах слишком много ушей.
— В саду их не меньше, — спокойно ответил он. — Просто они каменные. Но помнят всё.
Он сделал шаг ближе и протянул ей маленький листок бумаги — сложенный вчетверо, потёртый по краям, будто его много раз доставали и прятали.
— Это список, — тихо сказал он. — Имена тех, кто в последние месяцы пропал из дворца. Не «уехал», не «отозван ко двору», а именно исчез. Без следа.
Мадлен дрожащими пальцами развернула листок. Строчки плясали перед глазами: горничная из восточного крыла, мальчик-посыльный, старый камердинер… и внизу, едва различимым почерком, приписано: «Служанка мадам де Лаваль. Пропала три дня назад».
— Та, что была до меня? — прошептала Мадлен, чувствуя, как холод подбирается к горлу.
Юноша кивнул.
— И никто не спрашивает. Потому что здесь не принято задавать вопросы о тех, кого больше нет.
Мадлен сжала листок в кулаке, и бумага хрустнула, как сухая ветка.
— Зачем ты мне это даёшь? — голос её дрогнул. — Чтобы я боялась ещё сильнее?
— Чтобы ты поняла: ты не одна такая, — ответил он твёрдо. — И страх — это не слабость. Это предупреждение. Если ты его слышишь, значит, ещё можешь уйти.
— А если я не хочу уходить? — вдруг выпалила Мадлен. — Если я хочу знать, кто стоит за всем этим? Кто приказал убрать лишних?
Юноша посмотрел на неё долго, будто пытаясь разглядеть в ней что-то важное.
— Тогда тебе нужно поговорить с садовником, — наконец произнёс он. — Старик Антуан. Он здесь дольше, чем нынешний король на троне. Он видел, как исчезают люди, и знает, где потом находят их следы.
— Но как я подойду к нему? — возразила Мадлен. — Я никто. Просто новая служанка.
— Подойди как та, кто ищет пропавшую девушку, — сказал он. — Садовники помнят лица. Особенно тех, кто приносил им пирог с яблоками или чашку тёплого чая.
Мадлен невольно вспомнила про свои любимые травяные чаи — сейчас они казались далёкой, почти сказочной роскошью, чем-то из прошлой жизни, где не было ни гербов со змеями, ни списков пропавших.
— А если он не скажет? — спросила она.
— Он скажет, — уверенно ответил юноша. — Потому что он тоже боится. А когда боишься, хочется верить, что кто-то ещё это видит.
Из-за поворота дорожки показалась фигура в тёмном плаще — не спеша, но целеустремлённо. Мадлен узнала этот силуэт: господин де Монтре. Он шёл прямо к ним, и с каждым его шагом воздух становился тяжелее.
— Пора, — юноша схватил Мадлен за локоть, но не грубо, а так, будто хотел удержать её от падения. — Иди к оранжерее. Скажи, что тебя послали за лавандой для мадам. Это твоя легенда. И не смотри на него.
Прежде чем она успела спросить хоть слово, он исчез за изгородью, оставив её одну.
Де Монтре остановился в нескольких шагах от Мадлен. Его лицо было бесстрастным, но в глазах читалось что-то, от чего по спине бежали мурашки.
— Вы здесь одна, мадемуазель? — его голос звучал вежливо, но каждое слово падало, как камень в воду.
— Н-нет, — Мадлен заставила себя не отводить взгляд, но и не смотреть слишком прямо. — Меня послали… за лавандой. Для мадам де Лаваль.
Де Монтре чуть склонил голову, будто оценивая её ответ.
— Лаванда… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Говорят, она успокаивает нервы. Вам бы не помешало.
Он сделал ещё шаг, теперь между ними оставалось не больше вытянутой руки.
— Знаете, в нашем дворце есть правило: чем тише человек себя ведёт, тем громче о нём говорят за спиной. Надеюсь, вы об этом помните.
Мадлен кивнула, чувствуя, как пальцы сжимаются в кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
— Да, господин. Я помню.
Он ещё несколько секунд смотрел на неё, будто пытался прочесть что-то между строк, потом медленно кивнул и пошёл дальше по дорожке, оставляя после себя ощущение холода, которое не мог разогнать даже тёплый осенний воздух.
Когда его фигура скрылась за поворотом, Мадлен наконец смогла выдохнуть. Ноги подкашивались, но она заставила себя идти — не назад, к безопасности коридоров, а вперёд, к оранжерее, где пахло влажной землёй и зелёными листьями, где среди горшков и ящиков можно было спрятаться и подумать.
У входа она остановилась и развернула смятый листок. Имена смотрели на неё, как укор. Теперь это был не просто список. Это был маршрут — путь, который ей предстояло пройти, если она хотела остаться живой и не стать следующей строкой в нём.
И где-то совсем рядом, за стеклянной стеной оранжереи, старик в грубом фартуке подрезал сухие ветки. Его руки были в земле, а глаза — в прошлом.
