Мадлен не знала, что хуже: когда время тянется, как смола, или когда оно срывается в галоп и бьёт по вискам.
Сейчас оно бежало.
Повозка тряслась на ухабах, колёса скрипели, а воздух, ещё минуту назад пахнувший цветами, теперь отдавал пылью и дорогой. Мадлен сидела на жёстких досках, крепко держась за край скамьи, и смотрела вперёд — туда, где городские крыши уже прорезали линию горизонта.
— Держи, — Луи протянул ей кусок грубой ткани. — Надень на лицо. Не как платок, а как повязку садовника. Так меньше видно глаза. А глаза сейчас — самое опасное.
Она молча взяла ткань и повязала её так, чтобы прикрывать лоб и скулы, оставляя открытым только нос и рот. Не маска, не вуаль — просто рабочий лоскут. В Версале такие носили те, кто не должен был запоминаться.
Юноша сидел напротив, прислонившись к ящику с рассадой. Его пальцы нервно теребили край рукава — единственный признак того, что он тоже чувствует, как сжимается петля.
— Мы не можем ехать прямо в город, — тихо сказал он. — У ворот сейчас проверяют всех, кто выходит из дворцовых земель. Особенно повозки садовников.
— Значит, сворачиваем, — коротко ответила Мадлен. — Есть тропа вдоль реки. Я помню её с детства. Там кусты растут так густо, что даже всадник не проедет, но повозка протиснется.
Луи чуть приподнял бровь — не от удивления, а от уважения.
— Ты помнишь тропы, по которым бегала ребёнком, когда мы уже просчитываем, где нас будут ждать с арбалетами?
Мадлен чуть улыбнулась — впервые за утро. Улыбка получилась короткой, как вспышка, и тут же погасла.
— Именно поэтому я их и помню, — сказала она. — Потому что тогда я тоже убегала. Только не от арбалетов, а от чужих взглядов. Суть та же.
Кучер, не оборачиваясь, молча кивнул и потянул поводья влево. Повозка качнулась, скрипнула и свернула с широкой аллеи на узкую тропу, где ветки хлестали по бортам, а солнце пробивалось сквозь листву редкими золотыми пятнами.
Здесь, под сенью ив, воздух стал прохладнее. И тише. Даже скрип колёс звучал иначе — будто сама природа пыталась их спрятать.
Но Мадлен знала: тишина — это не безопасность. Это пауза перед ударом.
В это самое время в оранжерее мадам де Лаваль держала в руках сложенный лист бумаги.
Она не спешила его разворачивать. Сначала она провела пальцем по краю бумаги — чуть шершавому, дешёвому, не дворцовому. Потом подняла засохший бутон розы, который лежал сверху, и поднесла его к свету. Лепестки рассыпались в пыль прямо над её ладонью.
Де Монтре стоял чуть позади, скрестив руки. Его поза была расслабленной, но в глазах читался азарт — как у охотника, который услышал треск ветки в кустах.
— Это вызов, — спокойно сказала мадам де Лаваль, наконец разворачивая записку.
Её лицо не дрогнуло, когда она читала. Ни удивления, ни гнева — только холодная сосредоточенность.
«Вы знаете, где документы. Мы знаем, где Луи. Обмен сегодня. Место — старая мельница у реки. Время — полдень. Один свидетель. Без оружия».
Мадам де Лаваль медленно подняла глаза.
— Кто-то очень хочет, чтобы мы пришли туда, — произнесла она. — И кто-то очень надеется, что мы не поймём, что это ловушка.
Де Монтре усмехнулся — не весело, а с тем удовлетворением, которое бывает, когда всё идёт по плану.
— Или они думают, что мы настолько уверены в себе, что придём, — сказал он. — А уверенность — это тоже слабость.
Мадам де Лаваль сложила записку и спрятала её в карман.
— Подготовьте людей, — сказала она. — Но не к нападению. К наблюдению. Пусть они думают, что заманили нас. Пусть верят, что контролируют игру.
Де Монтре чуть наклонил голову.
— И что будет, когда они поймут, что мы не одни?
— Тогда мы посмотрим, кто из них готов рискнуть жизнью ради этого обмена, — ответила она. — И кто из них действительно знает, где документы.
Повозка остановилась в тени старой мельницы.
Колёса въехали в мягкую землю у берега, и скрип стих. Тишина ударила по ушам — после дороги она казалась почти оглушающей.
Мадлен первой спрыгнула на землю. Ноги чуть подкосились от долгой тряски, но она тут же выпрямилась. Здесь, у воды, пахло сыростью и тиной — запах, который она любила с детства. Он был настоящим. В отличие от сладких духов дворца.
Юноша спрыгнул следом и тут же присел, проверяя землю.
— Следы, — прошептал он. — Свежие. Кто-то уже был здесь. И не один человек.
Луи вышел последним. Он остановился, прислушиваясь к звукам, которых не было слышно другим: к шороху шагов по траве, к скрипу кожи, к дыханию, которое пытались сдержать.
— Нас ждут, — тихо сказал он. — Не здесь. Но недалеко.
Мадлен кивнула. Она не удивилась. Она и не надеялась, что всё будет просто.
— Значит, играем по их правилам, но на нашей территории, — сказала она. — Мельница — моя территория. Я знаю каждый прогнивший брус, каждую щель в полу.
Юноша посмотрел на неё с новым уважением — не как на девушку, которую нужно защищать, а как на равного союзника.
— Тогда веди, — сказал он.
Они вошли внутрь. Мельничное колесо стояло неподвижно, покрытое мхом и паутиной. Пыль висела в воздухе, и каждый шаг поднимал маленькие облачка, которые медленно оседали на пол.
В центре зала, на старом ящике, лежала записка — точно такая же, как та, что они оставили в оранжерее. Только эта была не сложена, а прижата камнем.
Мадлен подошла и подняла её.
«Мы знаем, что вы здесь. Мы знаем, что Луи с вами. Обмен состоится. Но не на ваших условиях. Приходите к мосту у старого дуба. Один человек. Без оружия. Если попытаетесь обмануть — Луи умрёт до заката».
Мадлен медленно подняла голову. Её лицо было спокойным, но в груди что-то сжалось — не от страха, а от ярости. Они били по самому больному.
— Они хотят, чтобы я пошла одна, — тихо сказала она.
Луи шагнул вперёд.
— Значит, ты не пойдёшь, — твёрдо сказал он. — Я пойду. Это я им нужен.
Мадлен резко повернулась к нему.
— Нет, — сказала она так, что в этом «нет» прозвучала вся её решимость. — Ты столько раз вытаскивал меня из беды. Теперь моя очередь. Я пойду. Но я не пойду одна.
Юноша уже осматривал стены, выискивая щели и трещины.
— Я могу пройти по берегу, — сказал он. — Там есть тропа, которую не видно с моста. Я буду рядом. Если что-то пойдёт не так — я смогу отвлечь их.
Луи помолчал, потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Но помни: если ты увидишь, что их слишком много — не геройствуй. Уходи.
Мадлен ничего не ответила. Вместо этого она сняла повязку, расправила плечи и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна.
Там, в мутном стекле, она увидела не испуганную девушку, а ту, кем стала: собранную, холодную, готовую к бою.
— Я вернусь, — тихо, но твёрдо сказала она. — С Луи или без него — но вернусь.
И она вышла из мельницы, оставив за спиной пыль, паутину и страх. Впереди её ждал мост, старый дуб и люди, которые думали, что знают, как закончится эта история.
Но они не знали одного: Мадлен больше не боялась проиграть. Она боялась только одного — не успеть.
