Свадебный колокол церкви Сент-Джон в Миллкоте прозвучал ровно в полдень, но его звон не достиг ушей невесты. Джейн стояла у окна своей комнаты в Торнфилд-холле, глядя на серое декабрьское небо, и думала о том, что брак — это не финал, а лишь начало. Её фата из тончайшего брюссельского кружева лежала на кровати, словно призрак, а в камине потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены, помнившие ещё голос Берты Мэзон. Эдвард Рочестер ждал её внизу, в библиотеке, и его шаги, нервные и тяжёлые, отдавались в половицах, проникая сквозь камень и дерево прямо в её сердце. Джейн не боялась замужества. Она боялась потерять себя.
Эта история начинается не здесь, не в декабре, и даже не в тот день, когда скромная гувернантка впервые переступила порог сурового йоркширского поместья. Она начинается в Ферндине, месяцы спустя после того, как Джейн Эйр стала миссис Рочестер, когда первая страсть улеглась, оставив после себя не пепел, но сложный узор из привычек, недомолвок и открытий. Фанфики, которые пишут о Джейн и Рочестере, часто останавливаются на алтаре или на первом поцелуе после долгой разлуки. Но жизнь, даже вымышленная, не терпит финальных титров. Она требует продолжения, и это продолжение я пишу сейчас, чтобы дать Джейн голос, которого она, возможно, была лишена в каноне — голос не только страдающий, но и созидающий.
Ферндин, их новое убежище, был меньше Торнфилда, но уютнее. Он стоял в долине, окружённый дубами и вязами, и в его окна зимой стучался ветер с вересковых пустошей. Джейн полюбила этот дом не сразу, но крепко. Она полюбила его за то, что здесь не было призраков, за то, что каждая комната была светлой, даже в пасмурный день, и за то, что Эдвард здесь смеялся. Не тем горьким, саркастическим смехом, который она помнила по первым месяцам в Торнфилде, а настоящим, глубоким, идущим откуда-то из груди, которой больше не давил груз тайны. Его слепота, частично исцелённая, оставила ему один глаз, которым он видел достаточно, чтобы различать её лицо в сумерках, и это было почти чудом — видеть, как он всматривается в неё с тем же пристальным, почти хищным вниманием, что и прежде, но теперь смягчённым благодарностью.
— Миссис Рочестер, — произнёс он однажды вечером, когда они сидели в гостиной, и его рука лежала на её плече. — Вы всё ещё боитесь меня?
Джейн не стала лгать. Она никогда ему не лгала, даже в мелочах. — Нет, Эдвард. Я боюсь за вас. И за нас. Счастье — такая хрупкая вещь. Оно как фарфоровая чашка, которую мы пьём каждый день, забывая, что она может треснуть от одного неверного движения.
Он усмехнулся, но в его усмешке не было насмешки. — Моя маленькая пуританка. Моя фея. Вы всегда ждёте расплаты за радость. Но Бог, в которого вы верите, не так жесток. Или, по крайней мере, он дал мне вас, а значит, его планы на меня не так уж плохи.
Джейн улыбнулась, но внутри неё шевельнулось что-то, похожее на тоску. Дело было не в Боге. Дело было в ней самой. В Ловуде ей внушали, что страдание — путь к добродетели, а счастье — искушение. Она переросла эти догмы, но их корни остались, как остаются шрамы от оспы на лице, даже если болезнь прошла. И теперь, будучи женой, хозяйкой дома, любимой женщиной, она не знала, что делать с этой свободой. Свобода требовала действия, а действие — выбора.
В первые месяцы брака Джейн погрузилась в хозяйственные хлопоты. Ферндин требовал ухода: слуги нуждались в указаниях, сад — в планировании, а местные фермеры — в справедливой леди, которая не гнушается выслушать их жалобы. Джейн вставала с рассветом, обходила владения, проверяла счета, училась разбираться в породах овец и ценах на шерсть. Эдвард, сидя в кресле с книгой, которую ему читала она или кто-то из слуг, слушал её рассказы с живым интересом. Иногда он давал советы, иногда спорил, но чаще просто слушал, и в его молчании ей чудилось одобрение. И всё же чего-то не хватало.
Однажды утром, в марте, когда снег уже сошёл, но ветер ещё кусался, Джейн получила письмо. Оно было от Дианы Риверс, её кузины, с которой она поддерживала переписку. Диана писала о своей жизни в отдалённом приходе, о муже-моряке, о детях, о том, как она скучает по их долгим беседам у камина. И в постскриптуме добавила фразу, которая заставила Джейн замереть с чашкой чая в руке: «Помнишь ли ты наши мечты о путешествиях, Джейн? О странах, которые мы видели только в атласе? Я храню тот старый атлас, который ты подарила мне перед моей свадьбой, и иногда достаю его, но мой путь теперь лежит только между детской и кухней. А ты, моя дорогая сестра, ты свободна. Неужели ты не хочешь увидеть мир?»
Свободна. Это слово ударило в неё, как порыв ветра, распахнувший незапертое окно. Свободна ли она? Формально — да. Эдвард никогда не запирал её, никогда не ограничивал. Но её собственная душа создала вокруг себя стены, и имя этим стенам было — долг. Долг перед мужем, перед домом, перед той ролью, которую она для себя определила. Но Джейн Эйр, бывшая сирота, бывшая гувернантка, никогда не была просто ролью. Она была личностью — страстной, ищущей, жаждущей знаний. Куда делась та девочка, которая рисовала акварелью фантастические пейзажи, воображая далёкие земли? Куда делась та девушка, которая учила французский, чтобы читать Вольтера, и немецкий, чтобы понимать Гёте?
Она не рассказала Эдварду о письме сразу. Несколько дней она носила его в кармане платья, как тайну, и слова Дианы жгли ей грудь. Она наблюдала за мужем: он был спокоен, умиротворён, даже весел. Его здоровье улучшалось, он начал выходить на прогулки, опираясь на её руку, и всё чаще говорил о будущем — о том, как они посадят яблоневый сад, как будут приглашать гостей, как создадут в Ферндине маленький рай. И в этих разговорах Джейн ощущала себя не творцом, а персонажем его мечты. Она была его глазами, его опорой, его утешением — но кто она была для себя?
Наконец, одним вечером, когда дождь барабанил по крыше, а в камине потрескивали поленья, она решилась. Она села напротив него, взяла его руки в свои и сказала:
— Эдвард, я должна поговорить с вами. О том, что меня тревожит.
Он напрягся. Его рука рефлекторно сжала её пальцы. — Вы больны? Или… вы несчастливы?
— Нет, — быстро ответила она. — Совсем нет. Я счастлива. Но счастье, оказывается, может задавать вопросы. Как вы думаете, чего я хочу от жизни? Кроме вас?
Он долго молчал. Огонь бросал отсветы на его лицо, и шрамы вокруг глаз казались почти красивыми. — Вы задаёте тот же вопрос, что и я, — наконец произнёс он. — Я часто думаю об этом ночами, когда вы спите. Я дал вам своё имя, дом, защиту. Но я не дал вам того, что вам нужно по-настоящему. Свободы быть собой, Джейн. Не миссис Рочестер, не хозяйкой Ферндина, а Джейн — художницей, мыслительницей, искательницей.
Эти слова поразили её точностью. Она часто недооценивала его проницательность. Он, прошедший через огонь и безумие, научился видеть глубже, чем зрячие.
— Я хочу путешествовать, — сказала она просто. — Не навсегда. Не одной. Я хочу увидеть Италию, Швейцарию, может быть, даже Восток. Я хочу рисовать не по памяти и не по книжным гравюрам, а с натуры. Я хочу учиться, Эдвард. Не как гувернантка, не как жена, а как человек. И я хочу, чтобы вы поехали со мной.
Последние слова вырвались у неё почти испуганно. Она боялась его реакции. Раньше, в Торнфилде, он бы высмеял такую идею или превратил её в шутку. Но теперь он молчал, и его лицо было серьёзным.
— Если вы позволите, я могла бы писать путевые заметки, — продолжала она, ободрённая его молчанием. — Не для славы, а для себя. Или даже для публикации, под псевдонимом. Я слышала, что есть журналы, которые принимают женские травелоги. Мисс Темпл из Ловуда как-то показывала мне «Эдинбургский обзор», где была статья о женщине, путешествовавшей по Греции. Я тогда подумала: когда-нибудь и я так напишу. Эдвард, я хочу писать.
Она выпалила это всё на одном дыхании. Сердце колотилось. Она ожидала скепсиса, ревности, неодобрения. Но Рочестер улыбнулся. Медленно, но той самой улыбкой, которую она любила — с прищуром, с тенью лукавства.
— Джейн, — сказал он, — вы могли бы просто приказать. Вы — моя госпожа, разве вы не знаете? Если вы хотите увидеть Рим, мы увидим Рим. Если вы хотите рисовать Альпы, мы поедем в Швейцарию. Я не могу больше скакать, как безумный, на коне, но и сиднем сидеть в деревне я тоже не намерен до конца своих дней. Моё тело искалечено, но ум ещё жив. А вы…
Он поднёс её руку к губам. — Вы — моя Джейн. Та самая Джейн, которая пришла в Торнфилд и перевернула всё. Неужели вы думаете, что я позволю вашей душе замёрзнуть в четырёх стенах? Мы поедем. В конце весны, когда установится погода. И вы будете писать. И я буду слушать. И, может быть, даже продиктую вам что-нибудь столь же умное, чтобы вы включили в свой травелог. Хотя вряд ли: что умного может сказать старый калека о красотах Неаполя?
Джейн рассмеялась. Смех прорвался сквозь напряжение, и она почувствовала, как слёзы текут по щекам. Это были слёзы облегчения, признания. Она вдруг поняла, что её борьба была не с ним, а с собой. Он не был её тюремщиком. Он был её союзником. И это открывало дорогу не только в Италию, но и к той близости, о которой она мечтала — когда две души равны не потому, что одна из них пожертвовала собой, а потому, что обе продолжают расти.
Подготовка к путешествию заняла два месяца. Джейн с головой погрузилась в атласы, карты, книги о живописи и архитектуре. Она составила маршрут: Дувр, Кале, Париж, потом Лион, Марсель и морем в Геную, а оттуда — в Рим и Флоренцию. Она учила итальянский по самоучителю, приобретённому их старым учителем — французским языком она владела свободно, но итальянский был нов и мелодичен. Эдвард, вначале скептически относившийся к её усердию, вскоре заразился её энтузиазмом. Он нанял ей учителя рисования, чтобы освежить навыки, и заказал в Лондоне компактный этюдник из полированного дуба. Сам он, не имея возможности писать, начал диктовать секретарю свои собственные воспоминания — не мемуары для печати, а скорее дневник, чтобы «расчистить место в голове для новых впечатлений», как он выражался. Джейн дала себе слово, что позже, когда они вернутся, она поможет ему привести эти записи в порядок. Может быть, даже издаст их анонимно. В конце концов, почему только она должна искать самовыражения?
В начале мая 1847 года они покинули Ферндин. В карете, укутанные в пледы, они смотрели на уплывающие назад зелёные холмы Дербишира, и Джейн чувствовала себя так, словно с неё спала старая кожа. Даже Эдвард, сидевший рядом и молчавший, казалось, помолодел. Его лицо, обращённое к окну, ловило солнечный свет, и в этот момент он не выглядел ни слепым, ни искалеченным. Он выглядел как человек, отправляющийся в долгожданное странствие.
Их путевой дневник, который Джейн начала вести с первого дня, открывался записью: «Сегодня я увидела море. Оно серое, как глаза моего мужа, и такое же бездонное. Я не боюсь его. Я хочу его нарисовать».
Эти строки, написанные на борту пакетбота, качающегося в Ла-Манше, были рождены чистым восторгом. Но Джейн быстро обнаружила, что путевой дневник требует не только восторгов, но и труда. Она описывала пейзажи — скалы Дувра, меловые утёсы Нормандии, плоские зелёные поля Пикардии. Она зарисовывала лица попутчиков, архитектуру почтовых станций, платья парижанок. Она училась находить точные слова, и Эдвард стал её первым критиком. Вечерами в гостиницах, после утомительного дня, он просил её читать написанное, и его замечания часто перерастали в долгие беседы. Однажды в Париже, после посещения Лувра, он сказал:
— Вы описали «Джоконду» так, словно она ваша старая знакомая. Но где вы сами в этом тексте? Где ваша душа, Джейн? Травелог — это не каталог впечатлений. Это исповедь.
Джейн нахмурилась. Она сидела за маленьким столиком в их номере на Рю де Риволи, и огонь свечи отражался в её чернильнице. — Но я не хочу исповедоваться посторонним, — возразила она. — Интимности места в частном дневнике, но не в том, что увидят чужие глаза.
— Тогда не показывайте чужим глазам, — пожал он плечами. — Но пишите так, словно никто не прочитает. Только тогда это будет настоящим. Иначе всё это — лишь вежливое притворство.
Этот разговор стал поворотным. Джейн начала переписывать свои заметки, добавляя в них личные переживания, сомнения, парадоксы. Она описывала не только фрески Джотто в Падуе, но и свою робость перед ними, своё ощущение подавленности перед величием искусства, которое она, выросшая в аскетизме Ловуда, впитывала с жадностью, смешанной с чувством вины. В Риме она писала о развалинах Колизея, сравнивая их с руинами Торнфилда, и о том, как Эдвард, сидя на камне, рассказывал ей историю Древнего Рима, прерываясь на размышления о природе власти и безумия. О, эти их римские вечера! Она сидела рядом с ним, положив голову ему на плечо, а над ними сияло южное небо, полное звёзд, которых в Йоркшире не увидишь. И Джейн думала: вот оно, счастье. Не награда и не наказание. Просто жизнь, полная смысла.
Но были и трудности. Путешествовать с Эдвардом было сложнее, чем она предполагала. Его увечья давали о себе знать: неровные мостовые вызывали боль в ноге, толпы нервировали, а элементарные бытовые вещи требовали её постоянного участия. Бывали дни, когда Джейн уставала до изнеможения, когда ей казалось, что она взяла на себя слишком много — быть сиделкой, переводчицей, секретарём, женой, художницей, а теперь ещё и писательницей. Однажды во Флоренции, после долгого дня, проведённого в галерее Уффици, где она пыталась и рисовать, и одновременно комментировать для Эдварда картины, они поссорились. Он резко заметил, что её описания Боттичелли поверхностны, что она думает о красках, а не о духе. Джейн, чьи нервы были на пределе, разразилась слезами.
— Вы не понимаете! — воскликнула она. — Я разрываюсь на части. Я не могу быть вашими глазами и одновременно своими собственными. Я теряю себя, пытаясь передать мир вам.
Он замолчал, поражённый. Потом медленно, как бы через силу, произнёс: — Простите меня, Джейн. Я — эгоист. Я привык, что мир вертится вокруг меня. Хотите правды? Я заставлял вас говорить о картинах не столько из желания их понять, сколько из страха. Страха, что вы уйдёте вперёд, в этот мир красок и форм, и забудете обо мне. Что ваш внутренний взор наполнится образами, в которых мне нет места. Я не хочу быть обузой. Но я боюсь стать ею, и этот страх делает меня жестоким.
Это признание изменило их путешествие. На следующий день Джейн наняла в помощь местного гида, молодого флорентийца, который сопровождал Эдварда в прогулках, пока она рисовала. Она стала выделять время только для мужа — вечера, когда они просто разговаривали или слушали, как их гид читает Данте на оригинале. И она начала писать свой травелог не для него и не для гипотетического читателя, а для себя. Слова полились легче, и в них наконец появилась та самая душа, которой требовал Эдвард.
В августе, когда жара стала невыносимой, они уехали из Флоренции на озёра Северной Италии. В Стрезе, на берегу Лаго-Маджоре, они сняли небольшую виллу с видом на Борромейские острова. Здесь Джейн закончила свой травелог — рукопись в триста страниц, исписанных убористым почерком, с полями, где она делала пометки для будущих дополнений. Она назвала его «Записки странствующей жены» и поставила псевдоним — «Дж. Эллиот». Это было имя, взятое отчасти из уважения к писательнице Марии Эджуорт, отчасти — как дань собственной фамилии. Идея публикации уже не казалась ей дерзкой. Она знала, что её текст неровен, местами наивен, но в нём была правда.
И вот, сидя на террасе виллы над водой, она сказала Эдварду:
— Я пошлю рукопись в лондонское издательство. Тому самому, что издавало мисс Мартино. Если откажут, я попробую в «Блэквуд» или «Корнхилл». Если везде откажут, я сохраню её для Дианы и для наших детей, если они у нас будут. Но я попытаюсь. Потому что я хочу, чтобы мой голос был услышан. Не как жены мистера Рочестера, а как Джейн — просто Джейн, которая прошла путь от сиротского приюта до альпийских перевалов.
Эдвард взял её ладонь и прижал к своей щеке. Его лицо было влажным от слёз, но он улыбался. — Джейн, — сказал он. — Вы всегда были писательницей. Вы писали свою жизнь в моём сердце с того самого дня, как заговорили со мной о моём характере так, как не говорил никто. Пусть мир прочитает вас. Я буду самым гордым мужем в Англии.
И он сдержал слово. Когда, спустя полгода, из Лондона пришёл ответ с согласием на публикацию и скромным, но обнадёживающим авансом, Рочестер закатил в Ферндине ужин на двадцать персон, объявив, что его жена — настоящий автор. Джейн краснела, протестовала, но в глубине души ликовала. Её книга, получившая название «Письма из Италии и не только», вышла в 1850 году и имела неожиданный успех — благодаря искренности, тонкому юмору и той особой интонации равного партнёрства, которая пронизывала её наблюдения за искусством, природой и человеком, всегда присутствующим где-то на периферии повествования, — человеком, которого она любила.
Фанфики о Джейн и Рочестере часто рисуют их страсть, их драму, их воссоединение. Но фанфик, который я хочу оставить здесь, — о том, как брак становится мастерской двух душ. Джейн не растворилась в Рочестере, как он не растворился в ней. Они остались двумя отдельными вселенными, соединёнными общим орбитальным центром — уважением к свободе друг друга.
