Тишина в кабинете стояла такая, что было слышно, как за высокими окнами, выходящими на серый ноябрьский Эмпайр-Бэй, шуршит дождь. Капли барабанили по стеклу, стекали вниз причудливыми змейками, искажая и без того мрачный вид на город, который дон Карло Фальконе называл своим уже почти три десятилетия. Он сидел в глубоком кожаном кресле, обитом темно-бордовым бархатом, и смотрел на языки пламени, пляшущие в камине. Огонь — единственное, что двигалось в этой комнате, казалось, застывшей во времени. Тяжелые портьеры, темное дерево панелей, запах дорогого табака, старой бумаги и едва уловимый аромат лимонного масла, которым горничная полировала мебель, — все это было декорациями его власти.
Карло Фальконе было семьдесят два года. Возраст, который он никогда не планировал встречать на этом посту. Он думал, что к этому моменту передаст бразды правления сыну, уедет на Сицилию, в поместье, купленное еще его отцом, и будет смотреть, как зреют оливки в собственной роще. Но жизнь, а точнее, смерть, распорядилась иначе. Его единственный сын, Фредерико, погиб три года назад в нелепой автомобильной аварии. Не было ни вражеской пули, ни подлого удара конкурентов — просто мокрый асфальт, превышение скорости и телеграфный столб. С того момента мир Фальконе сузился до размеров этого кабинета и груза ответственности, который он нес. Груза, который с каждым днем становился все тяжелее, как промокшее под дождем пальто.
Он провел ладонью по лицу. Кожа, некогда смуглая и гладкая, теперь напоминала пергамент, испещренный глубокими морщинами. Под глазами залегли темные тени, придавая его облику сходство со старой, мудрой, но бесконечно уставшей хищной птицей. В свои семьдесят с лишним лет, Фальконе сохранял удивительную ясность ума, но тело начало предавать его. Левая нога, простреленная в перестрелке еще в конце сороковых годов, ныла на погоду, заставляя его по утрам подолгу отходить от сна, растирая колено. Но самой большой болью была не физическая немощь, а осознание того, что его наследие, его «семья», стоит на пороге катастрофических перемен. Вчерашний день полностью уничтожил его планы, которые он вынашивал долгие десять лет.
Все началось в конце сороковых, когда все еще был Луиджи Фальконе, а Карло носил кличку «Мясник». Не из-за жестокости, хотя он мог быть безжалостным, когда того требовал бизнес, а из-за того, что до того, как надеть дорогой костюм, он управлял несколькими скотобойнями. Именно там, среди ледяных туш и потоков крови, он понял главный принцип жизни: ты либо режешь, либо тебя режут. Третьего не дано. В те годы итало-американская мафия Эмпайр-Бэй представляла собой лоскутное одеяло из мелких банд, каждая из которых контролировала свой квартал. Ирландцы держали доки, китайцы — Чайна-таун, а итальянцы были разобщены — выходцы из Палермо враждовали с неаполитанцами, а у тех были свои счеты с калабрийцами. Старый дон Пеппоне Винчи, правивший городом методами грубой силы, не смог удержать этот зверинец, и Эмпайр-Бэй погряз в бесконечных разборках.
Карло Фальконе понял, что сила должна быть не просто грубой, а системной. Он первым начал выстраивать связи не с капореджиме, а с чиновниками в мэрии, судьями и профсоюзными боссами. Его «армией» стали не только головорезы с обрезами, но и юристы с портфелями, набитыми документами на собственность. Когда в пятидесятом году началась настоящая война за передел города, тактика Фальконе оказалась самой эффективной. Его враги просыпались не от выстрелов, а от того, что их счета замораживали, их бизнес накрывали облавы полиции, а их дома конфисковывали за неуплату налогов. Он задушил старую мафию деньгами и законами, а тех, кто не понимал намеков, ждал классический прием — удар ножом в темном переулке.
Кульминацией его восхождения стала «Ночь Длинных Ножей» в 1955 году, когда за двенадцать часов были устранены лидеры трех враждебных семей. Сам Луиджи Фальконе, его отец, благословил ту операцию, понимая, что его сын видит дальше. Но старый Луиджи не дожил до рассвета — сердце не выдержало напряжения, и он умер в ту же ночь, оставив Карло абсолютную власть. В тридцать восемь лет дон Фальконе стал некоронованным королем Эмпайр-Бэй. Он построил на месте хаоса империю. Строительные подряды, вывоз мусора, портовые грузоперевозки, подпольные казино и, главное, контроль над профсоюзами, — все это приносило стабильный, почти легальный доход. Он создал систему, в которой полиция получала свою долю и не лезла в дела, а судьи принимали «правильные» решения. Эмпайр-Бэй, пульсирующий грязный мегаполис, наконец-то получил настоящего хозяина.
Но самой гениальной и специфичной сделкой, личным проектом Карло, стала федеральная тюрьма Хартманн, расположенная в промышленном районе. В середине шестидесятых, когда городской бюджет трещал по швам, а Департамент исправительных учреждений отчаянно нуждался в финансировании, именно строительная компания, подконтрольная Фальконе, выиграла тендер на капитальный ремонт и расширение тюрьмы. Для всех это был просто бизнес. Но для Фальконе это был акт высшего, почти циничного гения. Контролировать преступный мир извне — это одно, а иметь возможность достучаться до любого заключенного внутри системы, создать элитное убежище для «своих» и настоящий ад для врагов — это было вершиной власти. Хартманн стал его крепостью в крепости. Его люди попадали туда с комфортом — отдельный блок с мягкими койками, хорошей едой и доступом к телефонам. Враги же отправлялись к самым жестоким надзирателям, и часто выходили оттуда либо вперед ногами, либо сломленными так, что навсегда забывали дорогу в Эмпайр-Бэй.
За пять лет до событий, перевернувших его жизнь, Фальконе начал проект «Чистые Руки». Он был уже немолод, его сын Фредерико был еще слишком молод и горяч, чтобы удержать империю, а стареющий консильери Лео Галанте, его правая рука с самого начала, настаивал на необходимости создать безупречную репутацию. «Мы не можем вечно быть гангстерами, Карло. Мы должны стать столпами общества. Пусть твой сын унаследует не пистолет, а строительную корпорацию и место в совете директоров банка», — говорил Лео своим мягким, вкрадчивым голосом, поправляя очки в тонкой золотой оправе.
И Фальконе согласился. Он начал кампанию по «отмыванию» имени семьи. Он жертвовал крупные суммы на восстановление собора Святого Антония, спонсировал детскую больницу и библиотеку в Бруклине, стал завсегдатаем благотворительных гала-вечеров, где танцевал вальс с женами мэра и окружного прокурора. Все знали, кто он. Но все делали вид, что не знают. Он стал неприкасаемым, опорой общества, человеком, без чьего слова не решался ни один крупный вопрос в городе. Он лично хлопотал о присвоении Эмпайр-Бэй статуса «Всеамериканского города», вложив немалые средства в украшение улиц и парков, и когда награда была получена, фотография улыбающегося дона с грамотой в руках красовалась на первой полосе городской газеты.
В тот же период он начал искать преемника. Фредерико подавал надежды, но ему не хватало холодной расчетливости. Фальконе решил, что будущее за людьми нового поколения — теми, кто умеет носить костюм, говорить на языке цифр и при этом не брезгует замарать руки, если это абсолютно необходимо. Он долго присматривался к молодым людям в своих рядах, воспитывая их, как гончих псов. Но была одна проблема, которая с каждым годом становилась все острее, — старые партнеры. Семьи Клементе, Винчи и прибывшая в город семья Пегарино. С Винчи у Фальконе был давний, почти родственный союз, который, впрочем, основывался на страхе и взаимной выгоде. С Клементе — холодный нейтралитет. А вот Альберто Клементе… Этот человек был реликтом, динозавром, который не понимал, что времена изменились. Он все еще жил по законам 1930-х, требуя абсолютного подчинения и веду бизнес с тупой прямолинейностью. Его методы привлекали ненужное внимание ФБР, его публичная жестокость давала газетам поводы для кричащих заголовков. Фальконе презирал его за недальновидность и считал опасным балластом, тянущим все организации на дно.
Именно Клементе и стал той бомбой, которая взорвала империю Карло Фальконе. Десять лет дон строил планы по нейтрализации Клементе. Не физической, нет, это было бы слишком просто и привлекло бы ненужное внимание после всех усилий по «очищению». Он хотел экономически выдавить его, отрезать от потоков наркотрафика, которыми Альберто увлекся вопреки прямому запрету Комиссии, и сделать его изгоем, которого свои же сдадут властям. Но Клементе оказался прытким. Он укрепил свое положение, вступив в альянс с амбициозным, но недалеким Карлом Пегарино, который владел несколькими ресторанами и использовал их как прикрытие для своих махинаций. Они вдвоем стали серьезной проблемой. А вчера эта проблема превратилась в катастрофу.
Фальконе знал, что кто-то в его ближайшем окружении сливает информацию. Он чувствовал это по тому, с какой точностью люди Клементе уходили из-под удара. Но он и предположить не мог, что предателем окажется тот, кому он доверял настолько, что считал своим вторым «я». Этим человеком был Генри Томасино, на первый взгляд — тихий, незаметный бухгалтер, работавший в одном из его легальных офисов. На самом же деле Томасино был его тенью, человеком, который вел секретные финансовые книги, который знал все пароли и явки. Он работал на семью Фальконе двенадцать лет и был образцом преданности. Но, как выяснилось вчера утром, когда Стив Койн, один из детективов на зарплате у Лео, принес фотографии, Генри был «кротом», внедренным Клементе еще до начала проекта «Чистые Руки». Все эти годы он терпеливо ждал, копируя документы, фиксируя встречи, записывая имена. И вчера он исчез, оставив после себя только пустой сейф и ощущение неминуемой беды.
Беда не заставила себя ждать. Сегодня утром, в шесть часов, в его особняк явилась полиция. Не продажные капитаны из участка, которых он знал по именам, а федералы в одинаковых темно-серых костюмах и с непроницаемыми лицами. Их возглавлял специальный агент Джон Доноэн — молодой, холеный, с брезгливой складкой у рта, смотревший на Фальконе не со страхом, а с отвращением исследователя, изучающего редкий вид таракана. Ордер был подписан окружным судьей, который еще в прошлом месяце пил вино в его доме. Обвинение строилось на показаниях Томасино: уклонение от уплаты налогов, мошенничество в особо крупных размерах, вымогательство и, самое унизительное, сговор с целью подкупа федерального чиновника. Последний пункт был чистой воды провокацией, сфабрикованной для того, чтобы передать дело в федеральную юрисдикцию, убрав его из зоны влияния городского правосудия.
Арест был обставлен как шоу. Вспышки камер, репортеры, уже предупрежденные кем-то из офиса прокурора, и позорная поездка в черном «Бьюике» без опознавательных знаков. Ему, дону Фальконе, надели наручники. Он не сопротивлялся, не произнес ни слова. Лишь когда Доноэн, усмехнувшись, спросил, не хочет ли мистер Фальконе позвонить своему адвокату, дон посмотрел на него долгим, немигающим взглядом старых, но все еще острых глаз. «Мальчик мой, — произнес он тихо, на идеальном английском, без тени акцента. — Я и есть закон. Ты это еще поймешь». Агента передернуло от этой спокойной, жутковатой уверенности.
Сейчас, сидя в своем кабинете под залог в пятьсот тысяч долларов, который его команда юристов внесла за пару часов, Фальконе анализировал ситуацию. Залог был освобождением, но не победой. Ущерб репутации был нанесен колоссальный. Акции его строительной компании упали на двенадцать процентов за один день. Мэр, этот скользкий политикан, уже выступил с заявлением о «непримиримой борьбе с организованной преступностью, в какие бы костюмы она ни рядилась». Партнеры по бизнесу, напуганные вниманием ФБР, затаились, как крысы в трюме тонущего корабля. Но хуже всего было то, что внутри его собственной «семьи» началось брожение. Капореджиме, десятилетиями бывшие верными псами, теперь, наверняка, сбились в стаи и обсуждают его скорое падение. Клементе, безусловно, празднует, хоть и не подает виду. Его информатор запустил процесс, который должен похоронить Фальконе под тяжестью судебных разбирательств.
Раздался тихий стук в дверь. На пороге возник Лео Галанте. Он передвигался бесшумно, словно призрак, и его появление было единственным, что могло сейчас немного успокоить дона. Лео был в неизменном темном костюме-тройке, несмотря на поздний час, его редкие седые волосы были аккуратно зачесаны назад, а на лице, изборожденном морщинами, застыло выражение сосредоточенного спокойствия. В руках он держал тонкую кожаную папку.
— Карло, — произнес он, присаживаясь в кресло напротив, без приглашения, как делал это уже сорок лет. — Я связался с нашими друзьями в Вашингтоне. Ситуация сложная, но не безнадежная. Доноэн — крестовый походник, мечтает на нас сделать карьеру. Но его начальство мыслит более… прагматично. Им нужна громкая победа, но они готовы к торгу.
— Торгу, — горько усмехнулся Фальконе, потирая больное колено. — Я не торгуюсь с федералами, Лео. Это признание слабости. Клементе и Пегарино только этого и ждут. Они нанесут удар, пока я буду занят адвокатами. Ты сам понимаешь: проблема не в суде. Проблема в том, что Томасино знал слишком много. Он знал имена всех наших людей в муниципалитете, все схемы с Хартманном, все наши резервные фонды. Если он заговорит, а он уже заговорил, пойдет цепная реакция. Мы потеряем не деньги, Лео. Мы потеряем контроль над системой.
Лео кивнул, снял очки и начал медленно протирать их платком, что всегда означало у него напряженную работу мысли.
— Я об этом и хотел поговорить. Томасино — ключ ко всему. Пока он жив и сотрудничает со следствием, нас будут рвать на части. Судья Бейкер, наш человек в окружном суде, сообщил, что ордер на полный аудит строительного подразделения уже подписан. Они копают под «чистые руки». Тот самый проект, который должен был сделать нас неуязвимыми, теперь может стать нашим надгробием. Найдут записи о благотворительности, сопоставят с деньгами от профсоюзов, со счетами в Майами. Самое страшное — Хартманн. Если Томасино сдаст схему с тюрьмой, это будет конец. Это не городской скандал, Карло, это федеральное дело.
Дон тяжело поднялся с кресла и, прихрамывая, подошел к окну. Дождь усилился, превратив улицу в размытое пятно желтых фонарей. Его отражение в темном стекле показалось ему чужим и жалким. Он вспомнил своего отца, Луиджи, который умер в разгар перестрелки. Тот не знал сложных схем, не строил империй, он просто управлял маленькой бандой и умер от разрыва сердца. Было ли это лучшей судьбой?
— Мне нужен человек, — медленно, почти по слогам, произнес Фальконе, не оборачиваясь. — Не из наших старых кадров. Этих Томасино тоже знает в лицо. Мне нужен тот, кто сможет подобраться к нему незаметно. Тот, кто сможет убедить его замолчать. Навсегда.
Лео положил папку на стол.
— Я ждал этого разговора, Карло. У меня есть кандидат. Вернее, два. Из нового поколения, о котором мы говорили. Оба вернулись с войны во Вьетнаме. Оба умеют… решать проблемы. Но они совершенно разные. — Лео извлек из папки две фотографии.
Фальконе, наконец, обернулся. В свете камина его лицо казалось высеченным из гранита.
— Первый — Вито Скалетта, — начал Лео, указывая на снимок. — Сицилиец. Его отец работал в порту, был членом профсоюза, рано умер. Мать спилась. Парень прошел через ад. Война, ранение, возвращение в нищету. Нам его порекомендовал Джо Барбаро. Говорит, Вито умеет беспрекословно подчиняться и не задает лишних вопросов. Верный, как овчарка. Но, возможно, слишком прямолинейный. Солдафон. Из него получится хороший исполнитель, но не стратег.
Он передвинул наверх вторую фотографию. С нее смотрел мужчина с резкими чертами лица, тяжелым подбородком и холодным, проницательным взглядом темных глаз, в которых читался не юношеский пыл Скалетты, а зрелый цинизм человека, многое повидавшего.
— Джо Барбаро, — произнес Фальконе, скорее утверждая, чем спрашивая.
— Именно, — кивнул Лео. — Ему уже за тридцать. Сирота. Вырос в приемных семьях, потом на улицах. В армии пошел в разведку. Демобилизовался в звании сержанта. Он умен, Карло. Чрезвычайно умен и опасен. Он не просто выполняет приказы, он понимает их цель. Джо, в отличие от многих наших парней, умеет думать на три шага вперед. Он носит дорогой костюм так, будто родился в нем, но под этим лоском — жестокий зверь, готовый на все. Он — идеальный инструмент. Но именно в его идеальности и кроется опасность. Он слишком амбициозен. Его верность не к семье, он верен лично мне. Пока что. Он знает, что если мы развалимся, его дорога в высшее общество закроется навсегда. Он будет драться за нас с яростью.
Фальконе взял фотографию Джо Барбаро. Он всматривался в это лицо несколько минут, слушая шум дождя. В этом человеке он видел себя в молодости. Такого же голодного, такого же злого, и такого же готового сломать любые правила, чтобы выжить и возвыситься. Скалетта был хорошим солдатом, но он был плотью от плоти старшего сына Фредерико — горячей, но не очень умной. Барбаро же был воплощением самого Фальконе. И Карло знал, что именно такие люди либо становятся лучшими капитанами, либо наносят удар в спину. Но у него не было времени на осторожность. Клементе уже спустил собак, и промедление было смерти подобно.
— Вызови обоих, — скомандовал дон, возвращая фотографию. — Но основной разговор у меня будет с Барбаро. Скалетта пусть будет его тенью. Идеальный баланс — ум и мускулы. Томасино находится под программой защиты свидетелей. Это усложняет задачу. Но у меня есть план, который потребует от Джо не только грубой силы, но и актерской игры. Ему придется на время стать тем, кого он презирает — обычным работягой, который стремится попасть в Хартманн. Да, Лео, ты не ослышался. Моя пенсия еще далеко.
Лео Галанте с легким удивлением посмотрел на своего босса, но ничего не сказал. За долгие годы он привык, что схемы Фальконе всегда поражали своей многослойностью.
