Его называли «Верзила Лука», и в этом прозвище не было ни капли иронии или преувеличения. Лука Гурино возвышался над уличной толпой Эмпайр-Бэй подобно монументу, вытесанному не из мрамора, а из грубой, неотёсанной мышечной массы. В местах, где решались вопросы жизни и смерти, где кредит доверия измерялся не сказанным словом, а тяжестью кулака, такие люди, как он, ценились на вес золота. Его фигура, облачённая в неизменный тёмно-синий костюм, который, казалось, вот-вот лопнет по швам на плечах, была привычным атрибутом забегаловки «У Фредди», бара «Одинокая звезда» и многих других, менее легальных заведений, контролируемых семьёй Винчи. Там, где заканчивались аргументы, начиналась работа Гурино.
Детство Луки прошло не в тихих пригородах, а в кирпичных джунглях рабочего квартала, где главным законом был закон силы. Он рано понял, что его тело — это его единственный капитал. Пока другие дети гоняли мяч, Лука таскал ящики в порту, помогая отцу-грузчику, и именно там, под скрип лебёдок и солёный ветер с залива, закладывался фундамент его нечеловеческой силы. Драки были его университетами. Он не был злым по натуре, скорее — прагматичным. Зачем убеждать человека в чём-то двадцатью словами, если можно сделать это одним точным движением? Эта философия не сделала его популярным, но она сделала его незаменимым, когда он попал на заметку к ребятам Эдди Скарпы.
Эдди, этот нервный, всегда взвинченный капореджиме, разглядел в молодом громиле идеальный инструмент для поддержания рэкета. Не просто головореза, а исполнителя, которому не нужно повторять дважды. Первым серьёзным поручением, выведшим Гурино за грань обычного вымогательства, стало «дело портового грузчика». Профсоюзный активист по имени Марко слишком рьяно призывал докеров требовать повышения зарплаты, не понимая, что каждый цент из кармана семьи — это личное оскорбление босса. Эдди вручил Луке монтировку и объяснил задачу: переломать парню ноги, но оставить в живых — мертвец не может служить наглядным примером.
В тёмном переулке, пропахшем гниющими водорослями и машинным маслом, Лука подстерёг Марко. Тот, увидев надвигающуюся на него скалу в костюме, инстинктивно сжался, превратившись из громогласного трибуна в испуганного клерка. Гурино не испытывал к нему личной неприязни. Для него это была просто работа, такая же, как погрузка бочек с оливковым маслом. Он даже не дал себе труда замахнуться как следует — одного короткого, сокрушительного удара хватило, чтобы кость хрустнула, как сухая ветка. Второй удар пришёлся по второй ноге, уже когда Марко, захлёбываясь криком, рухнул на грязный асфальт. Отойдя на пару шагов, Лука закурил, разглядывая дело своих рук. Никакого волнения, только удовлетворение от того, что работа выполнена чисто, и теперь Эдди будет доволен. Слухи об этом эпизоде быстро разнеслись по городу, окутав фигуру Гурино ореолом беспощадной, почти механистической эффективности.
С тех пор его жизнь стала чередой однотипных, но оттого не менее жестоких эпизодов. Он был штурмовой пехотой мафии, живым тараном, чьё появление на пороге магазина или мастерской означало немедленную уплату дани. Его партнёром часто становился Генри Томасино — человек совершенно иного склада, холодный и расчётливый, способный ножом проделать то, на что Луке требовался весь его вес. Они составляли странную, но эффективную пару: безмолвная ярость и ледяной расчёт. Однажды им поручили выбить долг из владельца нелегального игорного притона в Гринфилде, который возомнил себя слишком умным, чтобы платить.
Приятель Луки, Джо Барбаро, как всегда, фонтанировал идеями. «Слушай, Верзила, — говорил он, попыхивая сигарой, — эти стены картонные. Ты просто пройди сквозь дверь, а мы с Генри зайдём через чёрный ход. Эффект неожиданности!» Но и в этот раз всё пошло не по плану. Охрана, состоявшая из трёх накачанных ирландцев, оказалась готова к визиту. Едва Лука возник на пороге, на него обрушился град ударов. Обычного человека такая встреча превратила бы в фарш, но Гурино лишь глухо зарычал, принимая удары на корпус. Его можно было оглушить, пошатнуть, но не остановить. Мощным апперкотом он отправил одного из нападавших в живописный полёт через карточный стол, разметав фишки, словно конфетти. Второму он сломал руку, просто сжав её в захвате, а третьего, самого дерзкого, приложил головой о кирпичную стену с такой силой, что тот сполз по ней без сознания, оставив на кладке багровый след.
Когда Томасино и Барбаро, закончив разбираться с задней дверью, вошли в главный зал, перед ними предстала картина разгрома. Лука стоял посреди перевёрнутой мебели и стонущих тел, тяжело дыша, словно бык после корриды, и стряхивал с разбитых костяшек осколки стекла. Он не искал похвалы, он просто выполнял функцию. И всё же, глядя на него, даже невозмутимый Генри позволил себе тонкую, почти незаметную улыбку, а Джо восхищённо присвистнул. Это была не жестокость ради жестокости; это была хирургическая операция, проведённая кувалдой, — грубо, кроваво, но чертовски результативно.
Однако, с ростом авторитета приходила и зависть. Внутри семьи Винчи, особенно после того, как бразды правления начал перехватывать амбициозный Лео Галанте, а затем власть сосредоточилась в руках донов, всё больше ценивших стиль и дипломатию, грубая сила начинала казаться анахронизмом. Более молодые и «окультуренные» мафиози, носившие дорогие костюмы и посещавшие оперу, смотрели на Гурино как на пережиток прошлого, как на цепного пса, которого стыдно выводить на светский раут, но всё ещё необходимо спускать на врагов. Это высокомерие задевало Луку, хотя он никогда бы не подал виду. Он не умел плести интриги, его оружием была прямота, а в мире, где каждое слово имело двойное дно, это становилось опасной уязвимостью.
Особую неприязнь он испытывал к Карло Фальконе, чей стремительный взлёт был построен не на грубой силе, а на манипуляциях и предательстве. Лука инстинктивно чувствовал фальшь этого человека, его надменную улыбку и пренебрежительный тон. Это было противостояние бицепса и мозга, и в долгосрочной перспективе у бицепса не было шансов. Но пока что Гурино был нужен. Он доказал это во время одного из решающих эпизодов войны с китайскими триадами, которые, словно крысы, расползались по Чайна-тауну, отгрызая куски от территорий Винчи. Триады действовали дерзко — взорвали склад с контрабандным виски в Риверсайде, нанеся семье серьёзный финансовый удар.
Ответный удар поручили его старым знакомым и ему самому. Их целью был подпольный опиумный притон в самом сердце вражеского квартала. План, разработанный Томасино, был прост, как всё гениальное: Лука идёт через парадный вход и устраивает ад. Пока он будет крушить всё и всех, отвлекая основную массу боевиков, группа захвата проникает через крышу и уничтожает лабораторию. Это была миссия, будто созданная специально для человека его комплекции и темперамента.
Он вошёл в двери притона, словно ожившая статуя командора, и на мгновение в прокуренном зале воцарилась тишина. Пятнадцать пар азиатских глаз уставились на гиганта в распахнутом пальто, из-под которого виднелась рукоять дробовика. А затем начался хаос. Гурино не прятался и не стремился к эстетике боя. Его стиль был разрушителен. Он опрокидывал тяжёлые столы, сминал тела, швырял противников через всю комнату, словно тряпичных кукол. Дробовик в его ручищах казался игрушечным, а грохот выстрелов сливался с треском ломающейся мебели и криками боли. Один из боевиков триад, вооружённый тесаком, сумел подобраться к нему сзади и нанести глубокий порез через плечо и лопатку. Лука взревел не столько от боли, сколько от ярости, схватил нападавшего за шкирку и швырнул его в застеклённую витрину с аптекарскими пузырьками. Фонтан осколков и резкий запах опиума ознаменовали конец схватки.
Когда операция завершилась, и они возвращались на конспиративную квартиру, вся команда обсуждала детали, кроме самого Гурино. Он сидел на заднем сиденье, тяжело дыша и прижимая к ране насквозь промокший кровью пиджак. Боль была дикой, но он не позволял себе даже стона. Приехавший подпольный врач, усталый еврей в круглых очках, только покачал головой, увидев рану. «Мышцы — как доски, — пробормотал он, заправляя иглой нить. — Даже резать трудно». Операция прошла без анестезии, которой по случаю военного времени вечно не хватало. Лука просто сидел на стуле, сжимая в руке пустую бутылку из-под виски, и смотрел в одну точку. Ни крика, ни жалобы. Когда врач закончил и начал бинтовать плечо, Гурино поднялся, молча сунул ему пачку мятых банкнот и вышел из комнаты. Такие моменты были его истинной сутью: не показная бравада в бою, а стоическое, почти нечеловеческое терпение боли в тишине.
Но даже скала поддаётся эрозии. Мир Эмпайр-Бэй менялся. Пятидесятые принесли с собой не только рок-н-ролл и новые автомобили, но и смену власти в криминальном мире. Старые дожи, построившие империи на крови и связях с Сицилией, уходили на покой или на тот свет. Им на смену шли люди, родившиеся уже в Америке, для которых кодекс чести был лишь фиговым листком, прикрывающим беспринципную жажду наживы. Гурино, воспитанный в старых традициях, где слово патрона было законом, а предательство смывалось только кровью, чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Он был мечом в мире, который переходил на яды.
Его отношения с Вито Скалеттой и Джо Барбаро — восходящими звёздами новой формации — были сложными. Он видел в них ту же животную хватку, что вела вперёд его самого в молодости, но их методы были ему не всегда понятны. Они были более гибкими, более безжалостными, более американскими. Он выполнял с ними задания, прикрывал их спины, но никогда не сидел с ними за одним столом, когда они обсуждали свои дела с блестящими от амбиций глазами. Гурино оставался солдатом, и его судьба, как и судьба всех солдат, зависела от генералов, которым он служил.
Развязка наступила быстро и буднично. Очередное поручение от Фальконе, человека, которому он не доверял. Встреча на заброшенном складе на окраине Сэнд-Айленда должна была стать рутинной передачей груза — краденых армейских винтовок, уходящих на Кубу. Лука поехал один, как делал это сотни раз. Он загнал свой «Лассайтер» в полутёмный ангар, где пахло соляркой и гниющей рыбой. Там его ждали. Не покупатели с Кубы, а киллеры. Их было много — человек восемь, вооружённых автоматами Томпсона. Фальконе, видимо, решил, что старый пёс больше не нужен, и пришло время навести в конуре порядок, убрав последних верных людей старого режима.
Первая очередь прошила лобовое стекло его машины, превратив его в крошево. Лука рывком распахнул дверь, используя её как щит. «Дробовик Томми» был у него в руках через секунду, и ангар наполнился оглушительным грохотом. Это был не бой. Это была бойня. Он двигался вперёд, не обращая внимания на пули, царапавшие его, словно злые осы. Одна вошла в ногу, другая — в бок, но он продолжал идти, поливая пространство перед собой свинцом. Трое нападавших упали сразу, их тела превратились в изорванные мешки с мясом. Но силы были слишком неравны. Кончились патроны, и он отшвырнул дробовик, схватив за ствол винтовку, брошенную убитым врагом. С диким рёвом он обрушил приклад на голову четвёртого, проломив ему череп, словно гнилой арбуз.
Но их было слишком много. Автоматная очередь ударила его в спину, заставив наконец споткнуться. Он упал на одно колено, а затем поднялся снова. Его лицо, залитое кровью, было страшно в своей спокойной ярости. Он понимал, что это конец. Не было ни паники, ни мольбы о пощаде. Только холодная, бессильная злоба на предателей, лишивших его даже возможности умереть в бою с открытым забралом, а не как загнанного зверя. Последнее, что он видел перед тем, как стволы трёх автоматов в упор изрешетили его тело, — это равнодушный свет тусклых ламп под потолком ангара и вспышка выстрелов.
Так умер Лука Гурино. Не в перестрелке с фэбээровцами, не в героической схватке за территорию, а в грязной, безвестной мясорубке, устроенной теми, кому он, по иронии судьбы, служил. Его огромное тело, вместившее в себя, казалось, тонну свинца, рухнуло на бетонный пол с глухим стуком. Киллеры ушли, оставив его лежать среди остывающих трупов своих же товарищей.
Новость о его смерти не попала в газеты. В мире мафии она не стала сенсацией, лишь короткой строкой в негласной бухгалтерии потерь. Для семьи Фальконе это было избавлением от балласта. Для его старых знакомых, таких как Вито и Джо, которые к тому времени и сами оказались на грани жизни и смерти, — лишь ещё одним подтверждением того, что в их мире никому нельзя верить и никто не застрахован. Но в забегаловке «У Фредди» ещё долго ходили слухи. Бармен, разливая дешёвое пиво, иногда кивал на пустующий стул в углу, на котором обычно сидел Верзила Лука. Говорили, что в одиночку он стоил целого взвода. Что он мог свернуть шею быку и не моргнуть глазом. Что, возможно, он был последним из настоящих мафиози старой закалки, для которых слово и сила значили больше, чем деньги и политика.
И только в портовых доках, где начинался его путь, среди грузчиков, которые помнили его ещё мальчишкой, иногда вспоминали, что у этого гиганта было не только тело, но и сердце. Однажды он на руках вынес ребенка из горящего здания, не прося ни цента, а просто потому что мог и потому что это был его квартал. Но подобные истории не интересовали хронику семьи. Для них Гурино был инструментом. Очень мощным, невероятно эффективным, но одноразовым инструментом. И когда инструмент сломался, его просто выбросили на свалку истории, в тёмный и вонючий ангар на краю Изумрудного города, который так и не стал для него домом. Его тень навсегда осталась стоять в тех тёмных переулках, являя собой безмолвный укор миру, где грубая сила была бессильна против изощрённого предательства.
