Сырой октябрьский ветер рвал последние листья с дубов Торнфилда, когда я впервые ступила на каменные ступени этого дома, сама того не ведая, что пересекаю порог собственной судьбы. Мне было девятнадцать, и душа моя, изголодавшаяся по новым впечатлениям после восьми лет заключения в ловудских стенах, трепетала от странного предчувствия. Миссис Фэйрфакс, встретившая меня с материнской теплотой, показалась мне призраком из иного мира — мира, где существуют покой и размеренность.
Дом поражал воображение. Массивные дубовые панели, потемневшие от времени, гобелены с сценами охоты, рыцарские доспехи в нишах коридоров — всё дышало древностью и тайной. Но более всего меня поразила тишина. Она была не мёртвой, но выжидающей, словно сам камень стен прислушивался к чему-то, недоступному обычному уху. Миссис Фэйрфакс провела меня в комнату, предназначенную для гувернантки, и я, распаковывая скромный багаж, ощутила, как реальность моего нового положения начинает облекаться в плоть.
Адель Варанс, моя воспитанница, оказалась живым, подвижным созданием с типично французской экспрессией. Она щебетала без умолку, перескакивая с английского на французский, и её непосредственность тронула моё сердце. В ней не было ни капли английской сдержанности, и я видела в этом отражение её происхождения. «Мой папа́ говорит, что вы будете учить меня быть настоящей леди», — заявила она, и слово «папа́», произнесённое с явным галльским акцентом, прозвучало для меня первым звоночком, возвещающим о присутствии в доме его истинного хозяина.
Первые недели текли спокойно. Я занималась с Аделью чтением, письмом и основами хороших манер, пытаясь обуздать её живую натуру, не сломив при этом её духа. Мы гуляли по аллеям парка, где вековые тисы отбрасывали причудливые тени, и я рассказывала ей истории, почерпнутые из книг, что были моими единственными друзьями в детстве. Она слушала, широко раскрыв глаза, и в эти минуты я чувствовала, что моя жизнь обретает смысл.
Но тишина Торнфилда была обманчива. Как-то вечером, когда сумерки уже сгустились, а я, уложив Адель, сидела с книгой у камина, меня поразил странный звук. Это был смех — низкий, гортанный, лишённый всякой весёлости. Он доносился откуда-то с верхнего этажа и эхом прокатился по лестничным пролётам. Миссис Фэйрфакс, которую я спросила об этом, поспешила объяснить, что это Грейс Пул, одна из служанок, шьёт в своей комнате и иногда бывает «не в духе». Ответ меня не удовлетворил, но я была воспитана в духе подчинения старшим и не стала настаивать.
Мистер Рочестер появился спустя три месяца после моего приезда. Случилось это при обстоятельствах, которые иные сочли бы романтическими, я же — промыслительными. Я возвращалась из деревни Хэй, куда ходила отправить письмо, как вдруг услышала за спиной конский топот и шумное дыхание животного. Огромный пёс, похожий на мастифа, выскочил из-за поворота, а за ним показался всадник на вороном коне. В следующее мгновение конь поскользнулся на обледенелой дороге, и всадник тяжело рухнул наземь.
Я бросилась на помощь, забыв о собственной робости. Незнакомец, коренастый мужчина с суровыми чертами лица и густыми, нахмуренными бровями, сидел на земле и, морщась от боли, ощупывал лодыжку. Он отказался от моей помощи с резкостью, граничащей с грубостью, но когда я настояла, позволил мне подать ему руку. Опираясь на моё плечо, он доковылял до своего коня, и только тогда я заметила его глаза — тёмные, глубоко посаженные, в них горел огонь, которого я никогда не видела прежде. «Вы — гувернантка из Торнфилда», — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно, и в его голосе прозвучала нотка, похожая на насмешку. Так я встретила хозяина Торнфилда, хотя тогда ещё не знала, что он им является.
Следующие недели были отмечены его присутствием, которое наполнило дом новой, беспокойной энергией. Мистер Рочестер редко обедал с нами, проводя время в своей библиотеке или совершая долгие верховые прогулки. Но иногда он приглашал меня и Адель в гостиную после ужина. Он расспрашивал меня о моём прошлом, и я, верная своему принципу правдивости, рассказывала ему о Ловуде, о мисс Темпль, о смерти моей подруги Элен Бёрнс. Он слушал с необычайным вниманием, его брови то сходились, то раздвигались, и я чувствовала, что он видит меня насквозь, проникая в самые потаённые уголки моей души.
Однажды он показал мне свои рисунки — странные, мрачные пейзажи, изображающие бушующее море под свинцовым небом, полузатонувший корабль, женскую фигуру, расплывающуюся в тумане. «Это сны, мисс Эйр», — произнёс он с горечью, — «сны, которые отравляют мою жизнь». Я ничего не ответила, но моё сердце сжалось от сострадания. В этом суровом человеке я начинала видеть родственную душу — такую же мятущуюся, такую же ищущую покоя, который всё не даётся в руки.
Странные происшествия в доме тем временем участились. Однажды ночью я проснулась от того, что кто-то прикоснулся к двери моей спальни. Моё имя, произнесённое шёпотом, полным муки, прозвучало в темноте. Я зажгла свечу и, превозмогая страх, выглянула в коридор. Там никого не было, но из-под двери, ведущей на третий этаж, пробивалась полоска дыма. В следующий миг всё смешалось: крики, беготня, мистер Рочестер в ночном халате, его громовой голос, призывающий всех к спокойствию. Пожар, вспыхнувший в его спальне, был потушен общими усилиями, но он наотрез отказался объяснять его причину, и слуги, переглядываясь, молча разошлись.
Той ночью я не сомкнула глаз. В воздухе витал запах гари, и что-то подсказывало мне, что мистер Рочестер знает гораздо больше, чем говорит. Грейс Пул, со своим вечно поджатым ртом и бегающими глазками, явно была хранительницей какой-то тайны. Но какой? Моё воображение рисовало самые дикие картины, пока я не запретила себе думать об этом, убеждённая, что долг мой — заниматься воспитанием Адели, а не разгадыванием загадок чужого дома.
Приезд гостей нарушил уединённую жизнь Торнфилда. Бланш Ингрэм, высокая, статная брюнетка с надменным лицом, была центром этого светского вихря. Она музицировала, декламировала, вела остроумные беседы, и все вокруг, включая мистера Рочестера, казалось, были очарованы ею. Мне было велено присутствовать в гостиной по вечерам, и я, сидя в своём уголке, наблюдала эту сцену с чувством, которое боялась назвать даже себе. Он смотрел на неё, слушал её смех, и моё сердце сжималось в необъяснимой тоске. Я сравнивала себя с ней и находила себя ничтожной — маленькая, невзрачная гувернантка, чей удел — молчание и тень.
Однажды, когда гости разъехались, а дом вновь погрузился в тишину, мистер Рочестер позвал меня в библиотеку. Он сидел у камина, и отсветы пламени играли на его лице. «Вы думаете, я красив, мисс Эйр?» — внезапно спросил он. Я ответила, что нет, и он рассмеялся — не обидно, а с какой-то горькой радостью. «Я знаю, что я некрасив. Но вы, вы смотрите на меня так, будто видите нечто другое. Что вы видите, Джейн?» Впервые он назвал меня по имени, и это прозвучало так интимно, что я почувствовала, как краска заливает мои щёки.
Я ответила ему правду — ту правду, которую осознала только сейчас, произнося её вслух. «Я вижу человека, который много страдал. Человека, который ищет выход, но не находит его. Вы не хуже и не лучше других, мистер Рочестер, но вы — это вы, и ваша душа говорит с моей». Он резко поднялся и подошёл ко мне, его глаза горели тем же огнём, что и в день нашей первой встречи. «Так вы чувствуете это? — спросил он голосом, дрожащим от напряжения. — Связь, которая не имеет ни объяснения, ни оправдания?» Я кивнула, не в силах лгать. «Но судьба разделяет нас, — продолжал он с горечью. — Передо мной пропасть, Джейн, и вы не знаете, что на дне её».
Я не поняла его слов тогда, но семя тревоги было посеяно. Дни шли, а между нами росло то, что я не осмеливалась назвать любовью. Это было нечто большее — взаимное проникновение душ, понимание без слов. Он рассказывал мне о своих скитаниях по Европе, о разочарованиях и ошибках, и я слушала, не осуждая, ибо кто я, чтобы судить? Моё сердце принадлежало ему, хотя разум твердил о неравенстве нашего положения.
Развязка наступила в саду, в сумерках июньского вечера, когда воздух был пропитан ароматом роз и жимолости. Он сказал, что женится на Бланш Ингрэм, и что для меня будет найдено место в другом доме — в Ирландии. Земля ушла у меня из-под ног, но я удержалась, схватившись за ствол старого каштана. «Так далеко! — вырвалось у меня. — От всего, что я люблю!» Слёзы душили меня, и я уже не могла сдерживаться. «Вы думаете, что я автомат, машина без чувств? Что я могу вынести, когда последняя капля надежды отнимается у меня? У меня есть душа, как у вас, и сердце, не менее полное. Если бы Бог дал мне немного красоты и богатства, я бы сделала так же трудно расстаться со мной, как теперь трудно мне расстаться с вами!»
Это был бунт — бунт маленькой Джейн Эйр, гувернантки, ничтожества — против всего мироустройства. Я говорила, не помня себя, и когда голос мой пресёкся, он заключил меня в объятия. «Так и будет, Джейн. Так и будет», — прошептал он, и мир вокруг перевернулся. Он любит меня. Он просит меня стать его женой. Не Бланш Ингрэм, а меня — ту, что не имеет ни имени, ни состояния, ни красоты. Я поверила ему, и в этом была моя величайшая радость и моё будущее крушение.
Следующие несколько недель прошли как во сне. Приготовления к свадьбе шли полным ходом, и я чувствовала себя героиней волшебной сказки. Но странное, гнетущее чувство не покидало меня. Мне снились тревожные сны, и однажды ночью, за две ночи до назначенной свадьбы, я проснулась оттого, что увидела в своей комнате фигуру. Это была женщина высокого роста, с густыми тёмными волосами, ниспадавшими на плечи. Она подошла к моему шкафу, достала свадебную вуаль и, примерив её перед зеркалом, разорвала на две части. Затем она повернулась ко мне, и я увидела её лицо — искажённое, лишённое разума, с пылающими глазами. Это была не Грейс Пул. Это было нечто иное — существо из кошмара. Она подошла ко мне вплотную и задула свечу, стоявшую на ночном столике. Я лишилась чувств.
Утром мистер Рочестер убедил меня, что это было лишь сновидение, но разорванная вуаль свидетельствовала об обратном. Он объяснил это проделкой Грейс Пул, но его объяснения были сбивчивы, а глаза смотрели в сторону. Я чувствовала приближение катастрофы, и оно свершилось у самого алтаря.
Церемония была прервана. Мистер Мейсон, прибывший из Вест-Индии в сопровождении лондонского стряпчего, заявил во всеуслышание, что брак не может быть заключён, ибо у мистера Рочестера уже есть жена, и она жива. Я стояла, окаменев, переводя взгляд с одного лица на другое. Мистер Рочестер не отрицал. Его лицо стало серым, как гранит надгробия. «Это правда, — произнёс он, и каждое слово падало, как удар молота по наковальне. — Берта Мейсон — моя жена. Она безумна и находится здесь, в Торнфилде, под присмотром Грейс Пул».
Он повёл нас на третий этаж, и там, в комнате, лишённой окон, я увидела то, что когда-то было женщиной. Берта металась по комнате, издавая те самые звуки, которые я слышала по ночам. Она набросилась на брата, укусив его, и её крик, полный животной ярости, казалось, разорвал саму ткань реальности. Мистер Рочестер держал её, а в его глазах я прочла бездну отчаяния и стыда.
Весь путь обратно в Торнфилд я молчала. Он пытался объяснить, умолял понять. Его женили обманом, когда он был молод и неопытен, на женщине, чьё безумие было наследственным. Пять лет он носился с ней по Европе, пока не запер её в Торнфилде, надеясь на покой, которого она не давала. «Я хотел обмануть закон, Джейн, — сказал он глухо. — Я знаю, что поступил дурно. Но я люблю вас, и эта любовь — всё, что у меня осталось. Останьтесь со мной. Мы можем уехать во Францию, в Италию — куда угодно. Вы будете моей перед лицом Бога, даже если люди не признают нас».
Искушение было велико, нестерпимо велико. Моя душа кричала: «Соглашайся! Кто узнает? Кому какое дело?» Но что-то внутри меня, голос, который был старше и мудрее моей плоти, ответил: «Нет». Я встала и, глядя в его глаза, полные муки, произнесла слова, которые разрывали мне сердце: «Я не могу жить с вами как ваша любовница. Если я не могу быть вашей женой перед Богом и людьми, я не буду никем. Я ухожу».
Он умолял, гневался, угрожал, но я была непреклонна. Той же ночью, собрав свои скромные пожитки, я покинула Торнфилд. Обернувшись в последний раз, я увидела его силуэт в окне библиотеки — одинокий, чёрный на фоне тусклого света. Моё сердце разбилось в тот миг, но я знала, что поступаю правильно. Я выбирала не между счастьем и несчастьем, но между честью и бесчестьем. И я, Джейн Эйр, не могла выбрать последнее.
Два дня я скиталась, пока не упала без чувств на пороге дома, который, по счастливому произволению судьбы, оказался жилищем моих родственников. Сент-Джон Риверс, молодой священник с ледяным взглядом, его сёстры Диана и Мэри — они приняли меня, не зная моего имени. Я назвалась Джейн Эллиотт, боясь, что поиски мистера Рочестера настигнут меня. В этом доме, где царили аскетизм и строгий порядок, я начала медленно восстанавливать силы — и душевные, и телесные.
Сент-Джон был человеком, преданным идее долга с такой же неуклонностью, с какой компас указывает на север. Я получила место сельской учительницы и, хотя работа была скромной, она дала мне чувство цели. Однажды, благодаря стечению обстоятельств, выяснилось, что я — наследница состояния, завещанного мне дядей с Мадейры, и что Риверсы — мои двоюродные брат и сёстры. Двадцать тысяч фунтов, которые свалились на меня, я разделила поровну между нами четырьмя, ибо родство было для меня дороже золота.
Но Сент-Джон готовил для меня иное испытание. Он предложил мне выйти за него замуж и отправиться миссионером в Индию. Его вера была пламенной, но лишённой тепла, а его любовь — любовью к идее, а не к живой женщине. Я уважала его безмерно, восхищалась его целеустремлённостью, но моё сердце, всё ещё кровоточащее, не могло принять его предложение. Я готова была ехать с ним как сестра и помощница, но стать его женой без любви — на это я не могла согласиться. «Богу не нужна холодная жертва, Сент-Джон», — сказала я, и впервые увидела гнев в его бесстрастных глазах.
И в одну из ночей, когда я боролась со своим решением, моля о знаке, я услышала голос. Он прозвучал не в комнате, но в глубине моего сознания — отчаянный, полный муки зов: «Джейн! Джейн! Джейн!» Это был голос Эдварда Рочестера. Я вскочила, вглядываясь в пустоту, и знала с непреложностью, что это не галлюцинация. Где-то он нуждался во мне, и мой ответ «Я иду!» был произнесён прежде, чем я успела осознать.
На следующее утро я пустилась в путь. Расспросы в Хэе привели меня в ужас: Торнфилд сгорел дотла. Поджигательницей оказалась Берта, которая в припадке безумия подожгла дом и погибла, бросившись с крыши. Мистер Рочестер пытался спасти её и всех остальных, но сам пострадал: он ослеп и потерял левую руку. Ныне он жил в Ферндине, уединённом поместье в лесу, с двумя верными слугами.
Я поспешила туда, и увиденное мной навсегда запечатлелось в памяти. Он сидел у камина, тот самый суровый, гордый человек, но теперь беспомощный и сломленный. Его некогда пронзительные глаза были затянуты мутной пеленой, а левый рукав висел пустым. Я вошла тихо, принесла ему поднос с водой, как делала это когда-то в Торнфилде. Он не видел меня, но по звуку шагов, по моему дыханию он узнал. «Это вы, Джейн? — прошептал он. — Неужели это вы? Я слышу вас, я чувствую вас. Что сталось с вами, мой маленький друг?»
Я опустилась рядом с ним на колени и взяла его единственную руку. «Я здесь, Эдвард. Я вернулась». Он не верил, боялся, что это призрак, что я исчезну. Но я рассказала ему о своей любви, которая никогда не умирала, и предложила то, что было немыслимо прежде — остаться с ним как равная. «Теперь я независима, — говорила я, — и моё решение никто не может оспорить. Я буду вашими глазами, вашей правой рукой. Я буду читать вам, гулять с вами, быть с вами до конца моих дней».
Он сопротивлялся из гордости и жалости ко мне, считая, что я приношу себя в жертву калеке. Но я дала ему понять, что моя любовь не знает этих мелких расчётов. Я прошла через огонь и лёд, чтобы вернуться к нему, и теперь никто не мог нас разлучить. Мы обвенчались тихо, без гостей и пышных церемоний, но никогда ещё два сердца не бились в таком согласии.
Прошло два года, прежде чем случилось чудо. Однажды весенним утром, когда я описывала ему пейзаж за окном, он вдруг сказал: «Джейн, на вас зелёное платье?» Я замерла. «Да, — ответила я дрогнувшим голосом. — Вы видите?» «Я вижу свет, — прошептал он. — Я вижу вас, как во сне. Смутно, но вы есть». Постепенно зрение его частично восстановилось, и он смог увидеть нашего первенца — мальчика с такими же тёмными, как у него самого, глазами, но без тени той муки, что терзала его отца.
Размышляя теперь о моей истории, я вижу в ней не просто цепь случайностей. Каждое испытание, выпавшее на мою долю — жестокость тёти Рид, холод Ловуда, отчаянная любовь и бегство из Торнфилда, — было ступенью лестницы.
