Вселенная «Пацанов» — это просто идеальный полигон для мрачных, жестоких и глубоко личных историй, которые вскрывают изнанку супергеройского мира. Действие происходит в мире, где супергерои (суперы) — это такой же бизнес-актив корпорации Vought International, как и любой другой товар.
Историю, которая соответствует духу сериала, где герои — это лишь красивая обертка, а настоящая борьба кипит на уровне человеческих слабостей, травм, корпоративной жадности и беспощадного ультранасилия. Основной конфликт здесь строится на противостоянии «Пацанов», отряда линчевателей во главе с неумолимым Билли Бутчером, и «Семерки» — элитной, но глубоко порочной команды суперов, возглавляемой психопатом Хоумлендером.
Этот рассказ — не просто фанфик, а попытка вписать новую, отдельную главу в эту безумную и циничную вселенную. Он о том, как даже самое светлое чудо может стать чьим-то проклятием.
Исцеление
Дождь в Нью-Йорке никогда не был просто дождем. Он был кислотным коктейлем из промышленных выбросов, мелкой пыли от рекламных голограмм и, казалось, самой безысходности, скопившейся в бетонных колодцах улиц. Идеальная погода для того, чтобы кого-то похоронить. Или для того, чтобы родилась новая легенда.
В штаб-квартире Vought International, возвышающейся над Манхэттеном сияющей башней из стекла и хрома, шло экстренное совещание. В конференц-зале на 80-м этаже, где воздух, казалось, был пропитан деньгами и страхом, собрались главные пиарщики, маркетологи и аналитики корпорации. На огромном, во всю стену, экране транслировались кадры из Гарлема. Прямая трансляция с вертолета показывала разрушенный взрывом жилой дом, груды обломков и суетящихся пожарных. Рядом, на графиках, пульсировали котировки акций Vought — они неумолимо ползли вниз.
— Это катастрофа, — произнес Стэн Эдгар, СЕО корпорации. Его голос был абсолютно спокоен, что пугало присутствующих больше, чем если бы он кричал. Он перевел взгляд с экрана на крепко сбитого, лысого мужчину с застывшим выражением лица. — Мистер «Крушила», я надеюсь, вы понимаете, что ваша попытка «обезвредить террориста» в жилом квартале обойдется нам примерно в полмиллиарда долларов. И это не считая двенадцати неопознанных трупов.
Крушила — супергерой из «младшей лиги» Vought, чьей специализацией были «точечные удары», — пошевелился в своем кресле. Оно жалобно скрипнуло под его невероятной массой.
— Там был супер, сэр. Опасный. Он создавал какое-то силовое поле. Я должен был действовать на опережение.
— Вы обрушили дом, — бесстрастно продолжал Эдгар. — Ваш KPI (ключевые показатели эффективности) по спасению гражданских в этом месяце ушел в глубокий минус. Боюсь, «Семерка» вас пока не примет. — Он кивнул главе безопасности. — Переведите его в филиал в Де-Мойне. Там, кажется, объявился грабитель банков с очень опасным водяным пистолетом. Это будет соразмерно его талантам.
Когда обескураженного Крушилу вывели, Эдгар повернулся к своим пиарщикам. Его глаза, похожие на два кусочка антрацита, медленно обвели присутствующих.
— А теперь о главном. Эти кадры из Гарлема облетели весь мир. Нам нужен противовес. Не просто «спасение котенка с дерева» или очередное интервью Хоумлендера о тра-та-та, угрозе для нации. Нам нужна история. Нам нужно чудо. Что у нас есть?
Глава аналитического отдела, нервно поправив очки, вывела на экран досье. Там было лицо женщины. Обычной. Уставшей. С впалыми щеками и невероятной, нездешней печалью в глазах.
— Проект «Пандора», — тихо сказала она. — Мы его курируем уже два года. Полный провал с точки зрения создания оружия. Но… возможно, для пиара сгодится. Объект — Элис Морган, 37 лет. Получила дозу «V» в три года. Способность проявляется спонтанно и неконтролируемо. Она не летает, не стреляет лазерами. Она… исцеляет.
В зале повисла пауза.
— Исцеляет? — переспросил Эдгар. — Как именно?
— Есть нюанс, сэр. Она исцеляет любое существо, которое находится в радиусе десяти метров. Любую болезнь, любую травму. За одну минуту. Хромые встают, слепые прозревают, рак переходит в ремиссию. Проблема в том, что…
Двумя неделями ранее. Квинс. Убежище «Пацанов».
Билли Бутчер, больше известный как Мясник, швырнул досье на заваленный оружием и пустыми бутылками из-под виски стол. Его знаменитая ухмылка, больше похожая на волчий оскал, стала еще шире, но в глазах плескалась ледяная, древняя, как мир, ярость. В комнате, пропахшей порохом, потом и старыми обидами, собрались все «Пацаны».
— Значит, так, парни, — голос Бутчера, с его вечным хрипловатым сарказмом, разрезал тишину. — У нас новая цель. Не очередной мудак в плаще, которого надо размазать по стенке. А чудо-юдо-баба, которая, блядь, исцеляет.
— И в чем проблема, Бутчер? — спросил Хьюи Кэмпбелл, самый юный и наивный член команды, который после гибели своей девушки так и не смог до конца очерстветь. — Разве это не хорошо? Ну, хоть один суп, который не убивает людей.
— Проблема в том, Хьюи, что наш драгоценный Vought никогда и ничего не делает просто так, — Бутчер ткнул пальцем в фотографию мужчины с эспаньолкой. — Объект — Элис Морган. Куратор — доктор Сайлас Вэнс, выпускник нашего любимого университета Мэделайн Стилвелл. Он два года держал её в лаборатории, но не для того, чтобы лечить раковых больных в Африке. Он искал способ превратить её дар в биологическое оружие. «Пандора». Слыхали о таком?
— И что? — прогудел Марвин, он же ММ (Молоко Матери), отхлебывая из своей неизменной кружки какой-то травяной сбор. Он, как всегда, был голосом рассудка. — Не получилось, судя по всему.
— Не получилось, потому что у любой божественной херни есть своя гребучая цена, — Бутчер вытащил из досье еще один лист. — Её способность работает, пока она в сознании. Она забирает болезнь, забирает травму. А потом… она берет плату. Она находит ближайшего здорового человека в радиусе своего поля и сбрасывает все это дерьмо в него.
В комнате стало тихо. Даже Кимико, которую все называли «Самка», молчаливая и смертоносная, на мгновение перестала жевать резинку. Её темные, как ночь, глаза, видевшие столько боли, уставились на Бутчера с неожиданным пониманием.
— Она не исцеляет, — медленно проговорил Бутчер, разрезая тишину своим приговором. — Она перераспределяет. Она — ходячий, сраный, идеальный инструмент для шантажа. И Vought собирается выкатить её на сцену, чтобы люди поклонялись новому «мессии», пока они втайне будут использовать её, чтобы убирать неугодных. Представляете заголовки? «Лидер оппозиции внезапно скончался от четвертой стадии рака, которую врачи нашли у него еще вчера». Идеальное преступление без улик.
Французик, балагур и эксперт по всему незаконному, присвистнул, откинувшись на спинку стула. Его обычно веселое лицо стало серьезным.
— Mon Dieu… И каков же ваш гениальный план, мой кровожадный английский друг? Мы похитим это ангельское создание и запрём у себя в подвале? Будем водить к ней больных котят?
Ухмылка Бутчера стала совсем уж зловещей, обнажив желтоватые от табака зубы.
— Нет, приятель. Мы заставим её исцелить того, кто в этом больше всего нуждается. А потом покажем миру, что будет с человеком, который станет её «донором». Мы покажем, какова цена чуда от Vought.
Башня Vought. Тремя днями позже.
Хоумлендер, Джон, как его никто не смел называть, парил в метре над полом конференц-зала. Это была его привычка — возвышаться над простыми смертными, даже если эти «смертные» были советом директоров корпорации. Его сине-красный костюм с американским флагом сиял, а на лице застыла знаменитая, доведенная до совершенства улыбка. Улыбка, которая никогда не касалась его глаз.
За окнами занялся новый день, и лучи солнца преломлялись в его плаще, создавая эффект рукотворного нимба. Он слушал доклад о провале Крушилы с видимым равнодушием, но, когда заговорили об Элис Морган, его взгляд стал цепким, как у ястреба, заметившего добычу.
— Итак, — произнес он своим хорошо поставленным, звучным голосом, который привык повелевать. — Вы хотите отдать мое эфирное время, мои рейтинги, моё имя какой-то лабораторной крысе? Мне что, теперь нянчиться с новой подружкой?
— Джон, пойми, — примирительно начал Эдгар. — Это не просто пиар. Это… перезагрузка. Нам нужен новый образ. Не «защитника», который разрушает кварталы, а «спасителя». Святого.
— Святого? — Хоумлендер медленно опустился на пол. Его сапоги мягко коснулись мраморного покрытия, но этот звук прозвучал как приговор. — Я — единственный, черт возьми, бог в этом городе. Вы, кажется, забыли.
Он повернулся и в упор посмотрел на Старлайт, которая сжималась в углу, стараясь слиться с инкрустированной панелью. Энни Дженьюэри, новенькая в «Семерке», чистая и искренняя, была для него любимой игрушкой для битья. Она воплощала всё то, что он презирал, но что было необходимо для его имиджа.
— Энни, дорогая, — пропел он с издевательской нежностью, — как ты думаешь? Народу нужен кто-то, кто лечит их жалкие болячки? Или тот, кто просто прихлопнет того, кто их создает?
— Я думаю… — Старлайт сглотнула, собирая всю свою волю в кулак. Её наивная вера в героев была давно растоптана сапогами Хоумлендера, но она продолжала бороться за то, что считала правильным. — Я думаю, что людям нужна надежда, Джон. Не страх.
Хоумлендер несколько секунд сверлил ее взглядом, способным, казалось, просветить насквозь любую преграду, кроме цинка. Затем он рассмеялся. Это был громкий, лающий, искусственный смех, от которого у всех в зале пробежал мороз по коже.
— О, Энни, ты такая милая. Надежда! — Он резко оборвал смех и обратился ко всем, словно римский император к толпе. — Хорошо. Давайте устроим шоу. Но это будет моё шоу. Я лично представлю эту вашу «целительницу» миру. Я буду тем, кто дарует людям чудо.
Он подошел к голографическому экрану и нажал на кнопку сиквела своим пальцем в перчатке. На весь экран развернулось досье Элис Морган. Он вгляделся в её усталое, бледное лицо, в эти глаза, полные бесконечной, космической скорби. Он видел в них не жертву, не лекарство. Он видел в них отражение собственного одиночества. И, как истинный нарциссический психопат, он влюбился в него.
— Значит так, — произнес он, и его голос зазвучал интимно, почти шепотом. — Я дам им надежду. А потом я, и только я, решу, у кого её отнять.
День «Исцеления». Гудзон-Ярдс. Центральная площадь.
Событие, организованное Vought, было грандиозным. Огромная сцена, сияющая экранами, тысячи людей, пришедших в отчаянии и с последней надеждой. В первых рядах сидели инвалиды-колясочники, люди с кислородными масками, родители с бледными, как смерть, детьми на руках. В воздухе витал запах хлорки, дешевых духов и застарелой боли. Вся эта толпа, управляемая распорядителями, напоминала послушное стадо, жаждущее чуда. И чудо обещало им спуститься с небес.
Заработали огромные динамики, и ритмичная, пафосная музыка заполнила пространство. Из-за туч, словно по команде, показался Хоумлендер. Он спускался с небес, и его алый плащ развевался на ветру, а улыбка была ослепительнее прожекторов. Камеры дронов кружили вокруг него, транслируя каждое его движение на весь мир.
— Мои дорогие американцы! — прогремел его голос, усиленный динамиками, и толпа взревела в экстазе. — Я всегда защищал вас! Но сегодня… сегодня я принес вам нечто большее. То, что не под силу даже мне. Сегодня я дарую вам ангела, которого мы в Vought спасли от сил, желавших использовать его во зло!
Он сделал театральный жест в сторону, и на сцену, под руки с доктором Вэнсом и двумя охранниками, вывели Элис. Она выглядела хрупкой, почти прозрачной. В белом, простом платье, которое надела на нее армия стилистов, она казалась мотыльком, запертым в банке. Она щурилась от яркого света, а от рева толпы ее начало трясти. В ее глазах застыл неописуемый ужас. Она не была похожа на ангела. Она была похожа на смертницу.
Хоумлендер взял ее за руку. Железной хваткой. Он наклонился к ней и прошептал на ухо, так, чтобы не слышали микрофоны:
— Улыбайся. Или я лично прослежу, чтобы следующей платой стало это жалкое сборище целиком. Начиная с детей.
Элис вздрогнула и через силу растянула губы в подобии улыбки. Шоу началось.
Первой была старушка в инвалидном кресле. Ее выкатили на сцену. Хоумлендер сам подтолкнул коляску в центр, в очерченный круг.
— Исцели ее, дитя! — воззвал он.
Элис, едва сдерживая слезы, положила ладонь на голову старухи. От ее руки начало исходить мягкое, теплое, золотистое сияние. Толпа ахнула. Женщина, которая явно страдала от запущенного артрита, вдруг выпрямилась. Она посмотрела на свои руки, на которых исчезли узлы вен и деформации, пошевелила пальцами, которые не чувствовала последние десять лет. А затем, к изумлению публики, она медленно, неуверенно встала с коляски. Толпа взорвалась овациями и слезами умиления. Камеры фиксировали каждую секунду.
Но Элис смотрела не на старуху. Она в ужасе смотрела в сторону кулис. Там, незаметно для публики, стоял ряд носилок. На них лежали люди. Это были преступники, приговоренные к пожизненному заключению, бомжи, доставленные сюда из ночлежек, нелегалы, от которых никто не хватится. Расходный материал, одобренный лично Стэном Эдгаром под грифом «добровольцы». Дара «биоматериала» для сброса.
Старушка сияла от счастья, а в одном из «добровольцев» в этот момент, словно ядерный взрыв, запустился механизм ее изуродованных суставов. Он закричал, но его крик потонул в реве ликующей толпы.
Шоу продолжалось. Один за другим на сцену выходили страждущие, и Элис исцеляла их. Ребенок, больной лейкемией, снова обрел румянец. Ветеран без ног вдруг ощутил их и заплакал. И каждый раз, когда на сцене случалось чудо, за кулисами умирал в страшных муках человек. Vought трансплантировал болезнь. Идеальная, чистая, корпоративная магия.
В другом конце площади, в толпе, стояли «Пацаны». Они были облачены в неприметную одежду. У Бутчера в ухе был микрофон, связанный с Французиком, который остался в фургоне и отслеживал все сигналы. Хьюи нервно теребил молнию на куртке.
— Бутчер, мы должны что-то сделать, — прошептал он, сжимая кулаки. — Это же… это же пыточная!
— Жди, Хьюи, — отрезал Мясник, не сводя глаз со сцены. — Не время. Нужно, чтобы они прокололись сами. Нужно, чтобы все увидели. Включай камеру.
ММ кивнул и незаметно направил портативную камеру сверхвысокого разрешения на сцену.
В этот момент на сцену выбежал мужчина. Он кричал, что его жена умирает от терминальной стадии рака и что он готов отдать что угодно. Он умолял. Хоумлендер с благосклонной улыбкой кивнул охране, и женщину, почти бездыханную, бледную, как полотно, вынесли на носилках.
Элис посмотрела на нее. Потом на Хоумлендера. Потом за кулисы, где уже готовили нового «добровольца». И что-то в ней сломалось.
— Нет, — тихо сказала она.
Улыбка Хоумлендера застыла, превратившись в маску ледяной ярости.
— Что ты сказала? — прошипел он, делая шаг к ней. Его пальцы сжались в кулак, и металл перчатки угрожающе скрипнул.
— Я сказала — нет! — ее голос, усиленный микрофоном, разнесся над площадью. Толпа затихла, почувствовав неладное. — Вы не понимаете! Он заставляет меня! Они все заставляют меня! Я не исцеляю! Я проклинаю! Я переношу болезнь на других! На живых людей! Я убийца!
Над площадью повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь жужжанием камер. Хоумлендер стоял, окаменев. Его публично унизили. Его, бога, ткнула носом в дерьмо какая-то лабораторная крыса. Он медленно повернулся к ней, и его глаза зажглись алым, не предвещая ничего хорошего.
Но в этот момент десятки экранов по всей площади, а затем и трансляция, которую вели все мировые СМИ, мигнули и сменились картинкой с камеры ММ. На них был фургон за сценой. Ряды корчащихся в агонии людей. Официальные документы Vought с грифом «расходные материалы для объекта Пандора».
Ропот толпы перерос в гул, а затем в панику. Люди начали кричать, отступать, давить друг друга. Хоумлендер, ослепленный яростью, взлетел на несколько метров вверх, а затем его глаза выстрелили двумя ослепительными лучами. Он хотел испепелить Элис, уничтожить улику, стереть свой позор.
Но Элис стояла и смотрела на него. И в этот момент ее сила, которая всегда была проклятием, впервые стала её собственным выбором. Она увидела главную болезнь Хоумлендера, которую не мог диагностировать ни один врач. Его чудовищное, раздутое эго. Его бесконечную, разъедающую душу манию величия, которая была страшнее рака.
И она взяла ее.
Тепловые лучи ударили в нее, но в тот же миг она — уже в последний раз — активировала свое поле «исцеления», сфокусировав его на одном-единственном «доноре». За кулисами, в этот самый момент, стоял Билли Бутчер. Он застыл, глядя на сцену, и вдруг почувствовал, как его сознание пронзает чудовищная, невыносимая боль. Он закричал и рухнул на колени.
Хоумлендер опустился на сцену. Лазеры из его глаз погасли. Он стоял, пошатываясь, и растерянно смотрел по сторонам, словно человек, который только что проснулся и не может понять, где он. Его лицо, наконец, потеряло свое вечное выражение превосходства. Впервые в его глазах появился страх и… что-то похожее на человеческое замешательство. Его безумие, его нарциссизм — все это ушло, перекачанное в умирающего Бутчера.
Элис Морган, чей дар был ее проклятием, лежала на сцене с дымящейся раной в груди. Но на ее губах впервые за долгие годы застыла спокойная улыбка. Она, наконец, кого-то исцелила по-настоящему. Исцелила мир от чудовища.
Хьюи и ММ подхватили содрогающегося в конвульсиях Бутчера и потащили его в фургон. Французик, сидя за рулем, с ужасом смотрел на то, как его друга выворачивает наизнанку от дозы концентрированного безумия.
— Что с ним, черт возьми?! — закричал он.
— Она дала ему самое страшное, что было, — прохрипел Бутчер, и его глаза на мгновение загорелись знакомым алым светом. — Она дала мне власть.
Он засмеялся, и это был смех, пугающе похожий на смех Хоумлендера. Где-то вдалеке выли сирены. Шоу было окончено. Игра в богов только начиналась.
