Пролог: Вне протокола
Капитан Ева Ройтманн проснулась от того, что «Одиссей-12» перестал дышать.
Она лежала в криогенной капсуле за секунду до того, как автоматика должна была разбудить её штатно — через три года пути к Глизе 667Cc. Тишина стала первой тревогой. Корабль всегда гудел: вентиляция, реактор, сервомоторы систем жизнеобеспечения. Сейчас же стояла вакуумная пустота, нарушаемая только редкими щелчками остывающего металла.
— Искусственный интеллект, — позвала она пересохшими губами. — Статус.
Никакого ответа. Интерфейс в капсуле горел красным — не аварийным, а глубоким багровым, как если бы корабль закашлялся кровью.
Ева нажала аварийную кнопку. Крышка капсулы упала с влажным чмоканьем, и её тотчас вырвало — желудок свело спазмом от резкого перепада гравитации. Она выбралась наружу, цепляясь за поручни. Каютный отсек был пуст. Четыре капсулы: её, пилота Кима, биолога Хаякавы и инженера Солари — все открыты. Но снаружи — никого.
Монитор навигации работал. Ева подошла ближе, смаргивая кристаллики льда с ресниц. И замерла.
«Одиссей-12» висел на орбите Земли.
Нет, неправильно. Висел в месте, которое было Землёй. Континенты совпадали. Евразия, Уральские горы, чередование тайги и лесостепи. Но на ночной стороне не горели огни городов. Ни одного. Только призрачное северное сияние ползло по гребню каких-то равнин.
А ещё был сигнал.
Он шёл из точки с координатами 56.85 с.ш., 60.58 в.д. Косулино, Свердловская область. Сигнал повторял старый советский маяк для аварийной посадки — частоту 121,5 МГц, модуляцию «тревога-сосредоточие-работа». Но сквозь этот автоматический ритм пробивался второй слой. Человеческий голос. Старческий, почти умирающий, но отчётливый, как щепка под ногтем:
— Территориальный центр управления полётами не отвечает. Просьба любому воздушному судну… В Косулино время не идёт. Не садитесь. Мы уже не…
И обрыв. После — только свист, похожий на дыхание огромных лёгких.
Директива 8020 гласила: не реагировать на неопознанные сигналы в радиусе 0,5 астроединицы от неизученных тел. Но «Одиссей-12» находился в десяти тысячах световых лет от Глизе. Или не находился. Ева не знала, где она. Знание умерло вместе с ИИ и связью с Центром.
Позади щёлкнула капсула Кима. Пилот выполз, бледный, с лопнувшим капилляром в глазу.
— Где мы, капитан? — спросил он сипло.
— В очень плохом месте, — ответила Ева. — Собирай остальных. Мы идём на сигнал.
Глава 1: Деревня без времени
Шаттл сел на поле в километре от Косулино.
Ева ожидала увидеть руины — безлюдье, ржавые крыши, заросшие бурьяном улицы. Вместо этого деревня встретила их порядком. Дома деревянные, но крепкие, с резными наличниками. Огороды вскопаны, но ничего не посажено. Колодец с журавлём, ведро полное — вода прозрачная, холодная. И тишина. Такая полная, что звон в ушах казался отдельным звуком.
— Атмосфера пригодна, — сказал Хаякава, опуская датчик. — Состав: азот, кислород, аргон. Плюс примесь — что-то органическое, тяжелее воздуха. Сладость гнилой вишни. Но я не могу идентифицировать молекулу.
— Не нюхай, — бросил Соларджи, инженер, застёгивая гермошлем. — Восьмой протокол.
— Ты предлагаешь искать грибников в скафандрах? — усмехнулся Ким. Он, напротив, шлем снял и глубоко вдохнул. — Пахнет детством. Бабушкина деревня. Я из таких мест.
Ева хотела приказать надеть защиту, но не успела. Из крайнего дома вышла женщина.
Обычная. Платок, ситцевый халат, галоши на босу ногу. Ей казалось лет шестьдесят, но что-то в осанке — спина идеально прямая, голова чуть наклонена влево — напоминало заводскую куклу. Она смотрела прямо на Кима, и на её губах медленно расцвела улыбка. Слишком медленно. Как если бы мышцы вспоминали, как это делается.
— Заблудились, сынки? — спросила женщина. Голос её шёл не из горла — изо всей земли одновременно. Ева почувствовала вибрацию в подошвах ботинок. — У нас тут дорога одна. В лес. И обратно.
— Мы получили сигнал бедствия, — твёрдо сказала Ева, делая шаг вперёд. Она встала между женщиной и Кимом. — Кто вы?
— Зовут-то как? — Женщина не ответила. Её зрачки расширились, заняв всю радужку, стали чёрными, как мазут. — А, да всё равно. Имена здесь не держатся. Как хлеб без соли. Только вы, городские, наверное, соль не любите?
И она рассмеялась. Смех напоминал треск помех на старой рации.
Соларджи дёрнул Еву за рукав и указал на окно дома. За мутным стеклом Ева увидела силуэты. Много силуэтов. Они стояли неподвижно, плечом к плечу, и у всех головы были повёрнуты в одну сторону — на них.
— Мы уходим, — сказала Ева. — Сейчас же.
— Поздно, капитан, — прошептал Ким.
Он смотрел на свои руки. Ладони дрожали мелкой дрожью, но дело было не в этом. На пальцах проступала красная сыпь. Абсолютно точная копия той, что была у экипажа «Люциуса» — исследовательского корабля, уничтоженного Директивой 8020 после контакта с «цветущим» патогеном на спутнике Сатурна.
У Кима началась Звёздная болезнь.
Глава 2: Те, кто помнит
Они не смогли уйти. Шаттл отказал. Не взорвался, не задымился — просто перестал реагировать на команды. Бортовой компьютер выдал сообщение на древнегреческом, которого Соларджи не знал, но Ева поняла: «Почва помнит свои плоды. Не уноси чужого».
— Это бред, — сказал инженер, зажигая фонарь. Вечерело. Солнце садилось с неправильной скоростью — слишком быстро, как если бы кто-то регулировал яркость диммером. — Я разберу силовую магистраль, уйдём на аккумуляторах.
— Не надо, — вдруг раздался новый голос.
Из переулка вышел мальчик. Лет двенадцати, в драной ушанке и ватнике не по размеру. Щёки впалые, но глаза — живые. Единственное, что было живым во всей деревне.
— Меня Миша зовут, — сказал он быстро и шёпотом, как будто спешил выдать тайну до того, как его перехватят. — Вы из того корабля, который вчера сел? Нет, не вчера. Когда? Я потерял счёт. Они забирают время. Как только вы приземлились — они уже знали.
— Кто — они? — спросил Хаякава, опускаясь перед мальчиком на корточки.
— Деревня, — Миша обвёл рукой дома. Но так, будто показывал не строения, а слои воздуха между ними. — Здесь всё одно. Люди, избы, лес, тропинки. Это один организм. Он проснулся, когда упал метеорит. В сорок седьмом. Или в восьмидесятых. Время не линейно, дяденька. Оно здесь растёт, как плесень.
Соларджи фыркнул. Ким покачнулся — сыпь поднялась выше локтей, кожа наливалась синевой, как у человека, который тонет в ледяной воде.
— Ему нужен кортикостероид, — сказал Хаякава. — На корабле есть.
— Корабль не пустит, — Миша мотнул головой. — Организм уже попробовал его. Смотрите, мальчик заплакал. Нет, это не мальчик. Это человек, который плачет через мальчика. Он не умеет делать лица. Только брать.
И тогда Ева поняла. Жители Косулино — не люди. Точнее, были людьми, когда-то давно, до того как метеорит — организм — врос в них корнями. Теперь они — ретрансляторы. Их голоса, лица, привычки — всё это библиотека образцов, которые деревня использует, чтобы говорить с новыми.
— Зачем он нас позвал? — спросила Ева. — Сигнал бедствия.
— Организм голоден, — ответил Миша просто. — Ему не нужна материя. Он ест воспоминания. Страхи. Всё, что делает вас вами. Чем сложнее человек, тем сытнее обед. Вы пришли с корабля, полного данных о других мирах. Для него это пиршество. А вы — ложки.
Закат резко кончился, словно кто-то щёлкнул выключателем. Темнота упала мгновенная и абсолютная, и в этой тьме лес заговорил. Звуки были нечеловеческими — не рёв, не вой, а низкочастотная пульсация, от которой вибрировали зубы и сворачивались мысли в трубочку.
А потом Миша закричал. Но кричал он не от боли — кричал чужими голосами. Женскими, мужскими, детскими, старушечьими. И среди них Ева узнала голос своей матери, умершей, когда Еве было семь.
— Не уходи в космос, Ева. Останься. Я здесь одна. *
— Это не она, — прошептала Ева, чувствуя, как к горлу подступает ледяной ком. — Это не она.
Но ноги уже не слушались. И сердце — тоже.
Глава 3: Протокол или совесть
Ночь они провели в школе. Единственное здание, куда Миша согласился войти — он сказал, что организм не любит места, где учили считать. «Цифры для него кислые».
В классе на втором этаже стояли старые парты, глобус с разорванной Африкой, портрет Гагарина, выцветший до призрачной белизны. Ева заперла дверь, пододвинула шкаф. Хаякава обрабатывал Кима антибиотиками из аптечки — симптомы Звёздной болезни замедлились, но не отступили. Кожа на груди пилота стала полупрозрачной, под ней пульсировали сосуды, пульсировали ритмично, но не в такт сердцу, а в такт тому низкому гулу из леса.
— Ему нужна карантинная капсула, — сказал биолог. — Здесь я не смогу.
— Ты не сможешь, — согласился Миша. Он сидел на подоконнике, болтая ногами, но, когда Ева смотрела на его силуэт в отблесках луны, ей казалось, что на самом деле мальчик висит в двух метрах над полом. — Никто из вас не сможет его спасти. Организм уже запустил переписывание. Он изучает ДНК парня через сыпь. Скоро он будет знать всё, что знал Ким: код доступа к вашему кораблю, лица семей, первую любовь, страх перед темнотой.
— Зачем ему мои страхи? — прошептал Ким, не открывая глаз.
— Чтобы сделать их реальными, — Миша спрыгнул с подоконника и, проходя мимо Кима, легко погладил его по щеке. Пальцы мальчика оставили мокрые следы — не пот, не вода, а что-то маслянистое, пахнущее гнилой вишней. — Вы думали, что живёте внутри себя, да? Что страх — это химия в мозге? Организм думает иначе. Для него эмоции — это погода. А погоду можно принести с собой. Он возьмёт ваш самый глубокий ужас и вывернет его наружу, как карман. И вы станете жить внутри него.
Ева подошла к окну. Деревня спала. Но это был сон хищника — поверхностный, с приоткрытым глазом. В каждом доме горел одинокий огонёк. Керосиновые лампы, свечи, иногда просто тусклое свечение экранов старых телевизоров, на которых не было ни одного канала.
— Почему ты не стал одним из них? — спросила она у Миши.
Мальчик помолчал. Потом поднял рубаху. На его впалом животе, прямо над пупком, алела свежая татуировка — нет, не татуировка, шрам. Буква «П». Память.
— Я сгорел в девяносто третьем, — сказал Миша. — Упал в колодец. Мне было шесть. Деревня вытащила меня через три дня. Точнее, не вытащила — впитала. Я умер. Но организм не умеет отпускать мёртвых. Он оставляет их как закладки. Я — закладка. Я помню, что такое быть человеком. Поэтому вижу его насквозь. И он видит меня. Мы договорились: я показываю новым, что они не одни. А он не ест меня до конца.
— Ужасное соглашение, — сказал Хаякава.
— Лучше, чем никакого, — усмехнулся Миша, и в его глазах — живых, единственных — на секунду промелькнуло нечто древнее. Безнадёжное.
Глава 4: Лес — это пищевод
Утром (оно наступило через три часа — или три секунды? часы врали) Соларджи ушёл в лес.
Ева нашла его только по следам. Инженер шёл уверенно, широким шагом, хотя болото чавкало под ногами, а ива, лишённая коры, тянула к нему ветви-сухожилия. Он брёл прямо к чёрному пятну на склоне — оврагу, из которого сочился пар.
— Соларджи! — крикнула Ева, догоняя. — Назад. Протокол №6: при изменении поведения изолировать члена экипажа.
Инженер обернулся. Глаза его были чисты, но в зрачках плавало что-то — маленький завиток, спираль, как ДНК, закрученная не туда.
— Я знаю, что делаю, капитан, — голос Соларджи звучал ровно, но под ним угадывалась дрожь, как у натянутой проволоки. — Организм показал мне. Он разобрал мой мозг на атомы и собрал заново. Я видел, где прячется его сердце.
— У него нет сердца.
— Есть. Только оно не бьётся. Оно думает. Коллективный разум, Ева. Но любой разум уязвим, если найти его первый нейрон. Пункт управления. И он в этом овраге. Я чувствую запах озона, как в реакторе.
Соларджи шагнул к краю. Земля под его ногой просела, из трещины вырвался струйка газа — не метан, не сероводород, а что-то пахнущее озоном, железом и одновременно цветами. Живыми, резными, которых не бывает в природе.
— Подожди, — Ева схватила его за локоть. — Если ты прав, мы должны спланировать подход. Взять оборудование.
— Некогда, — инженер мягко, но твёрдо освободил руку. — Ким проживёт ещё сутки. А потом организм получит доступ к «Одиссею». Понимаешь? Он взломает корабль не через код — через человека. Наши скафандры, двигатели, оружие — всё это станет его частью. Он не просто ест страхи. Он хочет улететь.
Ева замерла.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я тоже хочу улететь, — просто ответил Соларджи. И шагнул в овраг.
Он не упал. Овраг принял его — как вода принимает камень, медленно, с маслянистым всхлипом. Ева закричала, бросилась следом, но чьи-то руки схватили её за пояс. Хаякава. И Миша. Мальчик был бледен, как простыня, и на его лице — впервые — проступил настоящий, человеческий ужас.
— Не ходи, — прошептал он. — Инженер уже мёртв. Я не чувствую его как закладку. Организм съел его целиком. Вместе с воспоминаниями. Сейчас он узнает всё, что знал ваш корабль. Коды, технологии, языки, карты звёзд. Ему осталось только переварить.
— Переварить? — Хаякава побледнел.
— Лес — это пищевод, — Миша указал на деревья. Их кора пульсировала, как артерии. Между корней бежала не вода — жижа, похожая на лимфу. — Дома — клетки. Люди — антитела. А вы — патогены. Чужеродные. Вкусные. У вас есть час, пока он не закончил с инженером. Потом он займётся остальными.
Взревел двигатель. Ева обернулась и увидела Кима. Пилот, покрытый сыпью, с полупрозрачной кожей, на которой проступали вены, похожие на дорожную карту, стоял у края поляны и сжимал в руках терминал управления шаттлом.
— Он зовёт меня домой, — голос Кима сорван в нити. — Не в космос. В детство. Я слышу маму. Она зовёт ужинать. Пахнет пирогами с капустой. Ева, это же хорошо? Вернуться домой?
— Ким, отдай терминал, — Ева медленно двинулась к нему, руки в стороны. — Это не мама. Это организм копирует твои воспоминания. Он прочитал их через сыпь.
— Не важно, — Ким улыбнулся. Улыбка была безмятежной. И от этого страшной. — Если ощущение такое же, какая разница, кто его создал? Я хочу домой. Я устал бояться.
Он нажал кнопку дистанционного запуска.
Шаттл загудел. Его огни вспыхнули в лесу — там, где они оставили корабль. Но вместо того чтобы взлететь, шаттл начал втягиваться в землю. Прямо под собой. Корни толщиной с руку вылезали из почвы и опутывали корпус, как спрут. Металл скрежетал, стекло трескалось.
— Он не даст нам улететь, — прошептал Хаякава. — Он сам нас сожрёт. И корабль тоже.
Ким засмеялся — тем же смехом, что и женщина у первого дома. Лимфа закапала из его глаз. Он рухнул на колени, и из его открытого рта поползла струйка газа с запахом гнилой вишни.
— Карантин, — сказал Хаякава механически, нажимая кнопку на браслете. — Экстренная изоляция.
Из браслета вырвалась пена, за секунду затвердев в сферу вокруг Кима. Прозрачный пластик. Герметичный. Пилот забарабанил изнутри, но его кулаки уже не были человеческими — из пальцев росли отростки, похожие на мицелий.
— Хороший рефлекс, — Миша покачал головой. — Но бесполезный. Он уже внутри вас всех. Не телом. Идеей.
Ева посмотрела на свои руки. Сыпи не было. Но пульс бился не в такт сердцу — в такт гулкому дыханию леса. Там-там. Там-там.
Глава 5: Механический бог
Оставалось тридцать минут до того, как инженер будет полностью переварен.
Хаякава сидел на крыльце школы, чистил лазерный скальпель и не смотрел на лес. Ева знала этот взгляд — солдаты смотрят так перед последним боем. У биолога не было семьи. Не было страха, который организм мог бы скопировать. Только долг.
— У меня идея, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты говорила про Директиву 8020. Протокол полного уничтожения при обнаружении внеземной формы жизни, способной к мимикрии.
— Мы не можем уничтожить целую экосистему, — возразила Ева. — У нас нет вооружения.
— Есть. Термоядерные двигатели «Одиссея». Если перегрузить реактор на орбите, взрыв будет как маленькое солнце. Для этого достаточно кода доступа капитана и моего биометрического подтверждения.
— Ты хочешь взорвать корабль? — Ева встала. — Это единственный способ вернуться домой.
— Нет. Это единственный способ не дать организму стать домом для миллиардов, — Хаякава наконец повернулся. В его глазах не было безумия. Только ледяная ясность. — Представь, что он взломает «Одиссей». Изучит двигатели. Узнает координаты Земли. Ты хочешь принести это домой, капитан?
Ева хотела сказать «нет». Вместо этого она вспомнила лицо матери. И поняла, что, возможно, это воспоминание уже не принадлежит ей. Организм потихоньку копался в её памяти, пока она спала, пока смотрела на лес, пока спорила с Хаякавой.
— Миша, — позвала она. — Как убить организм?
Мальчик — закладка — появился из тени крыльца. Он стал ещё бледнее. Ватник висел на нём, как на вешалке.
— Нет такого способа, — ответил он. — Он не живой в вашем смысле. Он — процесс. Как горение. Как гниение. Вы не можете убить гниение. Вы можете только убрать то, что гниёт.
— Деревню? — уточнил Хаякава.
— Себя, — Миша посмотрел прямо на Еву. — Пока вы здесь, вы — пища. Чем больше вы боретесь, тем больше эмоций выделяете. А эмоции — это питательные вещества. Единственный способ не быть съеденным — стать несъедобным. Отказаться от того, что делает вас людьми. От памяти. От страха. От желания выжить.
— Стать как ты? — спросила Ева. — Закладкой?
— Стать пустым, — поправил мальчик. — И тогда вы сможете уйти. Организм не держит пустых. Ему нечем поживиться.
Хаякава хмыкнул. Достал из кармана ампулу с прозрачной жидкостью.
— Это нейролитик. Военная разработка. Стирает краткосрочную память за несколько минут. Долговременную — за час. Если принять тройную дозу, личность исчезает. Остаётся тело и базовые рефлексы. Живой овощ.
— Ты взял это на борт? — Ева опешила. — Противозаконно.
— Директива 8020 имеет пункт 14-А: в случае неизбежного попадания члена экипажа в руки ксеноморфной разведки, допускается медикаментозное уничтожение долговременной памяти, — процитировал Хаякава без выражения. — Я не собирался его использовать. Но организм не разведка. Он — голод. И я не дам ему узнать, как выглядит Земля.
Он вскрыл ампулу. Жидкость пахла спиртом и чем-то ещё — полынью, может быть.
— Ты не успеешь, — сказал Миша вдруг. — Он понял. Организм понял, что вы задумали. Смотрите.
Лес изменился. Деревья раздвинулись, открывая тропу. По ней, шатаясь, шла женщина в ситцевом халате — та самая, первая. Но теперь из её раскрытого рта лился непрерывный шум. Радиошум. В нём угадывались фразы: «Сигнал бедствия… не садитесь… время не идёт…»
— Она говорит вашими мыслями, — прошептал Миша. — Он уже читает вас. Не принимайте нейролитик. Он скопирует его состав. И сможет делать такой же.
— Тогда что нам делать? — крикнул Хаякава, сжимая скальпель.
Ева смотрела на женщину. На её идеально ровную спину, на кукольный наклон головы, на губы, из которых сочилась гнилая вишня.
— Ждать, — сказала она.
— Чего?
— Когда он ошибётся.
Глава 6: Страх капитана
Ошибка пришла через двадцать минут.
Женщина подошла к крыльцу и замерла. Её зрачки расширились, занимая всё глазное яблоко, и внутри этой черноты Ева увидела себя. Девочку. Семь лет. Слёзы, разбитая коленка, мама, уходящая в дверь.
— Ты виновата, что он ушёл, — сказала женщина голосом матери. — Если бы ты не плакала так часто.
Ева вздрогнула. Но не от страха — от несоответствия. Её мать никогда так не говорила. Мама ушла из жизни, а не из семьи. Её убили в автокатастрофе. Единственная вина, которую носила Ева — что выжила.
Организм скопировал неверный страх. Он перепутал детскую фантазию с правдой.
— Ты ошибся, — сказала Ева громко, глядя в чёрные глаза. — Ты берёшь наши страхи, но не понимаешь их. Ты даже не знаешь, что страх — это не то, что мы слышим. Это то, что мы не слышим. Тишина в трубке, когда звонят с новостями. Пауза перед словом «рак». Молчание в комнате, где кто-то умер.
Женщина открыла рот. Из него вырвалась не речь — сирена. Громкая, как бомбоубежище, до тошноты.
И в этот момент Миша бросился вперёд.
Мальчик — закладка — вцепился в женщину пальцами, вросшими в её плечи. Из его глаз потекли слёзы, но не водянистые, а густые, как нефть.
— Я помню, — закричал он голосом не своим, а сотней. — Я помню! Вы не можете меня съесть, потому что я — ваша память о том, что было до вас. Я — тот самый первый мальчик, который упал в колодец. Тот, кто не боялся темноты. И я всё ещё здесь!
Женщина замерла. Её тело начало растекаться — медленно, как воск. Из-под халата вылезали грибницы, нити, похожие на нервные окончания, но Миша не отпускал. Он горел. Буквально — его ватник задымился, кожа пошла пузырями.
— Бегите, — прошептал он, не оборачиваясь. — Через лес. К оврагу. Инженер был прав — там вход в сердце. Организм сейчас отвлёкся на меня. Он пытается понять, почему я не сгораю. Этого хватит на минуту.
— А ты? — спросил Хаякава.
— Я — закладка, — улыбнулся Миша, и в его улыбке мелькнуло что-то освобождающее. — Меня уже нет. Бегите. И помните: когда будете уходить, не берите с собой ничего. Ни страхов, ни надежд.
Он обернулся к разлагающейся женщине и запел. Детскую песенку. Про дождик, который идёт босиком. Ева не знала этой песни, но слёзы хлынули сами — не её, а те, что организм не смог украсть, потому что они не были страхом. Они были любовью. К чему-то, что она потеряла давно.
И она побежала. За ней — Хаякава. Лес расступался, корни сворачивались, как испуганные змеи, и только ветер — или дыхание огромных лёгких — свистел в кронах.
Глава 7: Сердце, которое думает
Овраг зиял чёрным разрезом на склоне. Пар с запахом озона и гнилой вишни стелился над землёй, как туман.
Ева спустилась первой. Дно было твёрдым — не грязь, не камни, а гладкая поверхность, похожая на кость. Кость планеты. Вдоль стен тянулись пульсирующие жилы, а в центре билось… нет, не сердце. Разум. Она поняла это сразу.
Он был размером с автомобиль. Не металлический, не органический — какой-то третий тип материи, переливающийся между состояниями. Иногда он казался твёрдым, иногда — газовым облаком, в котором вспыхивали звёздочки. Звёздочки — воспоминания. Её воспоминания. Кима. Соларджи. Матери. Всех, кого организм съел за десятилетия.
— Мы не можем это уничтожить, — сказал Хаякава, опускаясь рядом. — У нас нет ничего.
— Нужно не уничтожить, — ответила Ева. — Нужно заставить забыть. Стереть данные.
Она поднесла браслет к пульсирующей массе. Браслет — связь с «Одиссеем». Искусственный интеллект не отвечал, но двигатели — да. Они гудели на орбите, бессознательно, как спящий зверь.
— Капитан, что ты делаешь? — Хаякава схватил её за руку.
— Взламываю собственный корабль. Директива 8020, пункт 1: при угрозе заражения ксеноматерией экипаж имеет право на самоликвидацию. Я загружаю в организм вирус. Не бинарный, а меметический.
— Меметический?
— Свои страхи, — Ева улыбнулась. Холодно. — Организм впитал мою память. А я запрограммировала её на самоповторение. Бесконечный цикл страха быть съеденным. Страха, который пожирает сам себя. Как змея, кусающая хвост.
Масса в центре оврага дёрнулась. В ней замигали огни — красные, синие, белые. Паника. Организм впервые почувствовал не голод — страх. И этот страх был чужим. Невозможным для переваривания.
— Ты принесла ему кошмар, — прошептал Хаякава.
— Я принесла ему себя, — поправила Ева.
Она достала вторую ампулу нейролитика. Ту, что спрятала от Хаякавы. В три дозы.
— Прощай, — сказала она биологу. — Когда очнусь, я не буду помнить ни тебя, ни «Одиссея», ни Земли. Ты скажешь, что я твоя сестра. Что мы потерпели крушение.
— Ева, нет.
— Так надо. Организм должен забыть, что я была капитаном. Что я боялась. Пока я помню — он может скопировать. А если я стану пустой, как Миша… он потеряет интерес.
Она ввела иглу. Прохладная жидкость потекла по вене. Края зрения начали сереть. В последней вспышке ясности Ева увидела, как разум-сердце сжимается, как галактика, схлопывающаяся в сингулярность. Она увидела, как из оврага вырывается луч — не света, а забвения, и лес начинает шевелиться в обратную сторону: листья вворачиваются в почки, корни уползают в землю, дома становятся сначала досками, потом брёвнами, потом срубами, потом… ничем.
Косулино исчезало. Вместе с ней.
— Эй, — голос Хаякавы был последним, что она услышала. — Ты как, сестра? Очнулась?
Ева открыла глаза. Над ней было небо. Синее, с редкими облаками. Рядом сидел мужчина в грязном скафандре. У него были добрые глаза и дрожащие руки.
— Где мы? — спросила она. Вопрос упал в пустоту. В голове не было ничего. Ни имени, ни страха, ни надежды. Только этот мужчина. И лес. Обычный лес. Сосны, берёзы, где-то вдалеке посёлок. Обычный.
— В Косулино, — сказал мужчина. И заплакал. — Но, кажется, теперь уже нет.
Эпилог: Сигнал
Через неделю спасатели нашли их в пяти километрах от бывшей деревни. Мужчина представился Хаякавой Такаши, научным сотрудником. Женщину он назвал своей сестрой. Документов у неё не было. Памяти — тоже.
В её браслете обнаружили аномалию: 4,8 терабайта зашифрованных данных. Файлы датировались будущим. Центр управления полётами засекретил материалы. В отчёте написали: «Аварийная посадка, психогенная амнезия, рекомендована реабилитация».
Но радиолюбители в Свердловской области до сих пор ловят странный сигнал на частоте 121,5 МГц. Старческий голос, почти умирающий, повторяет одно и то же:
— Не садитесь. В Косулино время не идёт. Мы уже не люди. Но вы ещё можете…
А потом — тишина. И в этой тишине, если вслушаться, слышно, как огромный организм мечтает о звёздах, о кораблях, о новых страхах. И ждёт. Он всегда ждёт.
Потому что где-то там, в обугленных остатках леса, осталась закладка. Мальчик, который пел про дождик. И капитан, которая подарила чуждому разуму самый человеческий из всех вирусов — способность бояться собственной тени.
Директива 8020 не была нарушена. Она просто… переписалась.
КОНЕЦ
