Фанфик написанный в эпистолярном жанре — как расшифровка бортового журнала, найденного спустя десятилетия после событий «Directive 8020»
Расшифровка модуля памяти SRN-731. Источник: орбитальная станция «Гелиос-2», система Тау Кита. Статус источника: уничтожен.
Предисловие спасательной миссии «Феникс»: модуль обнаружен дрейфующим в облаке обломков. Станция пуста. Реактор работает на 11% сверх критической отметки. Ниже следует дословное содержание журнала инженера А.М. Волкова. Последняя запись датирована… Отсутствует.
ДЕНЬ 0. СТАНДАРТНОЕ ВРЕМЯ 14:03
«Гелиос-2» на связи. Экипаж эвакуирован по Протоколу 8020. Я, инженер третьего ранга Волков, остаюсь для ручного поддержания поля реактора. По расчетам, автоматика продержит станцию на орбите 47 дней. После этого гравитационный захват планеты неизбежен. Моя задача — продлить этот срок до прибытия утилизаторов. Запасы пищи на 60 дней. Кислород в порядке.
Чувствую себя капитаном тонущего корабля, который добровольно заклеил пробоину собственным пальцем. Глупо. Но если «Гелиос» упадет на колонию… нет. Я не допущу.
ДЕНЬ 3. 09:17
Заменил третий теплообменник. Старые схемы не подходят — Directive 8020 переписала логику всех узлов перед тем, как зараза перекинулась на биосферу. Пришлось вручную подбирать коэффициенты. Шум вентиляции стал громче. Или мне кажется. В любом случае, у меня есть правило: не выходить из машинного отделения без необходимости. Коридоры пугают. Не тьмой — пустотой.
ДЕНЬ 8. 22:41
Сегодня слышал шаги. Трижды останавливал работу реактора, чтобы проверить акустику. Ничего. Вероятно, термическая деформация переборок. Записал в бортовой: «Проверить герметичность отсека C».
Ложь. Я не проверил отсек C. Потому что туда ведет коридор, в конце которого… мне показалось, что стена движется. Буду спать с инструментами.
ДЕНЬ 14. 05:52
Ошибка в моих расчетах. Directive 8020 не была командой на уничтожение. Это был инкубатор. Я расшифровал логи реактора. Угроза не ушла. Она просто потеряла носитель. Теперь она ищет новый.
Начал замечать паттерны. Тени в углах глаз. Звуки, которые не соответствуют частотам работы турбин. Вчера в зеркале туалетного отсека я увидел себя на секунду старше. Глубже морщины. Я не старею за 14 дней. Или стареет что-то внутри меня.
Перестал доверять системам жизнеобеспечения. Они пахнут горелым миндалем. Это не штатно.
ДЕНЬ 19. 02:15
Не сплю третьи сутки. Потому что когда я закрываю глаза, я вижу их. Не форму. Не лица. А намерение. Directive 8020 была ошибкой перевода. На языке, который использовал первый контакт, это слово означало не «директива» и не «протокол». Это было имя собственное. Имя того, кто наблюдал за колонией.
Теперь он наблюдает за мной.
Сегодня в машинном отделении погас свет ровно на 1.7 секунды. Когда он включился — схема реактора на моем планшете изменилась. Кто-то перерисовал линии охлаждения в символы. Они складываются в фразу: «МЫ НЕ УШЛИ».
Я сжег планшет. Буду писать от руки в бортовой журнал, как в девятнадцатом веке.
ДЕНЬ 24. НОЧЬ (времени больше нет)
Оно приходит, когда я поворачиваюсь спиной к пульту. Не вижу — чувствую. Температура падает на 3 градуса в углу комнаты. Я начал ритуал: перед каждой сменой вычерчиваю на полу реакторного зала круг из соли и технического масла. Звучит безумно. Но три ночи подряд после этого «наблюдатель» не приближался.
Я понимаю, что сошел с ума? Или что обрел новое зрение? Мы не знали, против кого применяли Directive 8020. Мы думали, это вирус. А это был пастух. Он загнал колонистов в их же тела, а когда тела сгорели — остался без стада.
Теперь он ищет новое. Одно сознание. Один носитель. Меня.
ДЕНЬ 29. (дата неполная)
Сегодня я говорил с ним. Не голосом — спиной. Я сидел в углу и шептал в пустоту технические спецификации реактора. И он отвечал. Не словами — тем, что вентиляция начинала дышать в ритме моего сердца. Я понял его послание: «Ты последний. После тебя — корабль. После корабля — спасатели. Мы переродимся».
Я перестал есть. Пища имеет вкус пепла. Зато начал шифровать данные. В схемах реактора, в графиках тепловыделения, в частотах помповых я оставляю подсказки. Тот, кто придет — прочитайте не числа. Читайте промежутки между числами. Там карта. Там способ увидеть его до того, как он войдет в вас.
ДЕНЬ 35. ДРУГОЕ ВРЕМЯ
Стены говорят на языке вибраций. Я выключил все датчики — они врут. Остался только я и реактор. Я понял главное: Directive 8020 не убила угрозу. Она сделала ее неполной. Осколок сущности остался в станции. Как заноза. Я — пинцет, который пытается вытащить ее, но погружает глубже.
Начал оставлять надписи на стенах каюты. Не для себя — для вас. Повторяю одну фразу сотни раз, пока рука не сводит судорогой. Возможно, если я напишу это достаточно раз — слово материализуется и предупредит следующего.
«Они не ушли. Они переродились».
Четыреста семнадцать раз. Буду писать до крови.
ДЕНЬ 40. ЗАПИСЬ НА ПОЛЯХ, ДРУГИМ ПОЧЕРКОМ
Ошибка. Я не один. Он не снаружи. Он — в аварийной сигнализации. В ритме вспышек красных ламп. Я разобрал морзянку. Три ночи подряд повторяет мое имя. Моё имя. Но я никогда не называл себя вслух.
Отключаю звук. Выдираю динамики. Тишина хуже. В тишине я слышу, как он думает моими мыслями.
Я больше не уверен, что веду этот журнал для вас. Может быть, я веду его для него. Чтобы он знал, как удобно сидеть в человеческом страхе.
Сегодня плюнул на страницу. Посмотрю, высохнет ли слюна быстрее обычного. Это мой тест на реальность.
(На странице след от слюны — неестественно черный, въевшийся в бумагу, как ожог)
ДЕНЬ 43. (ПОСЛЕДНЯЯ ЗАПИСЬ)
Реактор на пределе. Я знаю, что вы придете. Спасатели. Вы увидите пустую станцию, работающие системы и эту комнату. Не ищите мое тело. Его нет. Я выжег его вместе с зараженной кровью в активной зоне реактора двенадцать часов назад.
То, что пишет сейчас — не я. Это остаток. Эхо. Он уже вошел в турбины. В проводку. В воздуховоды. Он ждет, пока вы откроете шлюз.
Я оставил вам подарок. Схема на стене машинного отделения — не техника. Это символ. Если вы увидите, как тени не совпадают с источником света — бегите. Если услышите шаги из вентиляции, когда все системы выключены — стреляйте в себя. Это милосерднее.
Я был последним вахтенным. Но не последним носителем. Он переродился. Он всегда перерождается.
ОНИ НЕ УШЛИ. ОНИ ПЕРЕРОДИЛИСЬ. ОНИ НЕ УШЛИ. ОНИ ПЕРЕРОДИЛИСЬ. ОНИ НЕ УШЛИ. ОНИ ПЕРЕРОДИЛИСЬ. ОНИ НЕ УШЛИ. ОНИ ПЕРЕР
(Текст обрывается. Далее — четыре чистых страницы, прожженных насквозь, как кислотой. Пятая страница отсутствует.)
ПОСЛЕСЛОВИЕ СПАСАТЕЛЬНОЙ КОМАНДЫ «ФЕНИКС»
Мы нашли «Гелиос-2». Станция вращалась по расчетной орбите, хотя маневровые двигатели уже три года как выработали ресурс. Реактор работал в аварийном режиме, но без оператора. Каюта инженера Волкова оказалась исписана изнутри одной фразой — «Они не ушли. Они переродились» — ровно 952 раза, если верить ИИ-сканированию. Машинное отделение пустовало.
На стене реакторного зала, поверх схем охлаждения, был выцарапан символ. Мы его скопировали. Наши лингвисты определили, что он не принадлежит ни одной известной системе письма.
Мы выполнили протокол: изъяли журнал, скопировали данные и уничтожили станцию орбитальным ударом. «Гелиос-2» не существует.
Но на обратном пути, в кают-компании «Феникса», наш второй пилот (Кайл М., 34 года) пожаловался на шум в вентиляции. Системы показывали тишину. Его лицо в зеркале, как он утверждает, на секунду стало «старше». Я списал это на стресс.
Час назад я вошел в рубку. Кайл сидел в кресле пилота и улыбался. Он не смотрел на меня. Он смотрел на схему реактора «Гелиоса», которую мы перенесли в корабельную память. Схема изменилась. Теперь она складывалась в слово на неизвестном языке.
Приблизительный перевод, выданный нашим ИИ: «ДИРЕКТИВА 8021. ПЕРЕРОЖДЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ».
Мы не уничтожили станцию. Мы перенесли заразу в собственный корабль.
Если вы читаете это сообщение — не идите на сигнал «Феникса». Не отвечайте на наши маяки. И, ради всего святого, не смотрите на тени, когда выключен свет.
Они не ушли.
Они переродились.
