Фанфик Directive 8020: Дневник Агента — читать онлайн
«Самое страшное предательство — это когда ты предаёшь себя, думая, что служишь другим».
Пролог. Девятый круг
20 марта 2189 года. Штаб-квартира «Каринф», Нью-Токио. 04:47 по местному времени.
Томас Уильямс не спал уже тридцать два часа.
Он сидел в своём кабинете на семьдесят втором этаже башни «Каринф-Тауэр» — здания из чёрного стекла и карбонита, которое местные называли «Надгробием». За панорамными окнами раскинулся Нью-Токио: мириады огней, летающие такси, голографические рекламы, обещающие вечную молодость и счастье в кредит. Город, который никогда не спит. Город, который не знает, что над ним, в холодном космосе, каждые три месяца умирают тринадцать человек.
Уильямс отхлебнул кофе. Он давно перестал чувствовать вкус.
— Агент Уильямс, — раздался голос из динамика интеркома. Гладкий, лишённый интонаций, принадлежащий искусственному интеллекту «Арахна». — Докладываю: экипаж цикла 12 ликвидирован полностью. Время жизни — 19 дней, 7 часов, 22 минуты. Причина — множественные отказы систем жизнеобеспечения после контакта с организмом «Рост». Рекорд пока не побит.
— Какой рекорд? — устало спросил Уильямс.
— Максимальное время выживания экипажа после заражения — 23 дня, 4 часа, 11 минут. Установлено циклом 7.
— Седьмой цикл был аномалией. Тогда Рост мутировал медленнее. А сейчас он адаптировался. Каждый раз быстрее. Каждый раз умнее. Через пять циклов экипажи будут гибнуть на старте.
— Ваше замечание зафиксировано. Совет директоров рассмотрит возможность корректировки протоколов.
Уильямс горько усмехнулся. Совет директоров «рассматривал» его замечания уже двенадцать циклов. Результат был всегда один: «Продолжить эксперимент. Данные имеют критическую ценность».
Он встал из кресла, прошёл к стене, нажал скрытую панель. За ней открылась ниша с десятками дисков — записями всех предыдущих миссий. Он взял диск с маркировкой «Цикл 12. Полный архив». Вставил в нейро-плеер.
Экран ожил. Изображение с камер наблюдения.
Вот они — двенадцать человек. Улыбаются, машут в объектив, думая, что отправляются в самое великое приключение в истории человечества. Вот капитан Окамото — японец с сединой на висках, ветеран колониальных войн. Вот инженер Сингх — молодой, дерзкий, строит планы на жизнь после миссии. Вот пилот Корреа — бразильянка, которая оставила дома мужа и троих детей.
Уильямс знал их всех поимённо. Знал их привычки, их страхи, их любимые песни. Он сам отбирал их из тысяч кандидатов. Не потому, что они были лучшими. А потому, что их генетический код лучше всего взаимодействовал с образцами Роста.
Он был не просто куратором. Он был селекционером.
— Запустите хронику смерти, — приказал он.
«Арахна» выполнила команду.
Сингх первым. День седьмой. Рост имитировал его жену, шептал на хинди, звал в технический отсек. Сингх пошёл. Камеры зафиксировали, как его кожа отслаивается пластами, как из горла лезут щупальца, похожие на корни деревьев. Он кричал два часа. Никто не пришёл на помощь — остальные уже прятались.
Корреа — день двенадцатый. Она забаррикадировалась в командном модуле с двумя другими выжившими. Рост не ломился в дверь. Он начал петь. Голосом её младшего сына, который остался на Земле. «Mamãe, открой, мне страшно». Корреа продержалась ещё шесть часов, затыкая уши, а потом застрелилась. Из модуля больше не выходили.
Окамото — день девятнадцатый. Он был последним. Рост к тому моменту уже принял лица всех его друзей. Капитан сидел в медотсеке, сжимая в руках фотографию жены, которая умерла за десять лет до его клонирования. Он знал, что фотография — подделка, что жена никогда не существовала, что её лицо сгенерировала «Каринф», чтобы усилить эмоциональную привязку. Но он всё равно смотрел на неё, когда Рост вошёл через вентиляцию.
— Выключить, — прошептал Уильямс.
Экран погас. Он стоял посреди кабинета, сжимая пустую чашку кофе, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Не в первый раз. Но в этот раз трещина была глубже.
Он посмотрел на свои руки. Чистые, ухоженные, с дорогими часами на запястье. Руки, которые подписали приказ на отправку двенадцати человек на верную смерть. Руки, которые нажали кнопку «Старт» тринадцать раз.
— «Арахна», — сказал он. — Есть ли у вас данные о моём оригинале?
— Запрос уточните.
— О Томасе Уильямсе, который не является клоном. Который родился, а не был выращен в пробирке.
Пауза. «Арахна» думала дольше обычного — почти три секунды.
— Доступ ограничен. Требуется уровень допуска «Архитектор».
— У меня уровень «Архитектор». Я куратор тринадцатого цикла.
— Проверка… Подтверждено. Томас Уильямс, оригинал, 2117 года рождения. Место рождения — Лондон, Земля. Образование — Оксфорд, степень доктора ксенобиологии. Работа в «Каринф» с 2149 года. Состоял в браке с Элинор Уильямс (девичья фамилия Чан), погибла в автокатастрофе в 2155 году. Детей нет.
— Дальше. Что с ним случилось?
— В 2167 году оригинал Томас Уильямс подписал контракт на программу «Эхо». Его сознание было скопировано и загружено в тело клона. Оригинал помещён в криокамеру на объекте «Гиперборея» (Марс). В настоящее время находится в состоянии стазиса.
— А клон? — голос Уильямса дрогнул. — Клон, то есть я? Я — копия. Сколько у меня было предшественников?
— Вы — клон Томаса Уильямса, итерация 7. Ваши предшественники погибли при исполнении служебных обязанностей. Причины: итерация 1 — удаление за нарушение протокола, итерация 2 — самоуничтожение, итерации 3-6 — физическая смерть на объекте.
— Самоуничтожение? — Уильямс почувствовал, как холодная волна поднимается от позвоночника к затылку. — Итерация 2 покончил с собой?
— Да. Согласно отчёту, он вскрыл себе грудную клетку оборудованием из медотсека. Перед смертью успел записать сообщение. Хотите его прослушать?
Уильямс хотел сказать «нет». Но рот сам выговорил:
— Да.
Динамик зашипел, а потом из него раздался голос. Свой собственный голос — но старше, надломленнее, с хрипотцой бессонницы и слёз.
«Если ты это слушаешь, значит, ты — следующий. Или седьмой. Или сотый. Неважно. Послушай меня, Томас. Или тот, кто носит моё имя. Мы не люди. Мы инструменты. «Каринф» создала нас, чтобы мы вели стада клонов на убой. Каждый цикл мы смотрим, как умирают тринадцать человек. Каждый цикл мы записываем данные, анализируем агонию, оптимизируем процесс. А потом нас стирают и загружают заново, чтобы мы не успели почувствовать вину. Но вина остаётся. Она вшита в код. Её нельзя удалить, можно только заглушить алкоголем или работой. Я выбрал второе, но это не помогло. Сегодня я смотрел, как девочка семнадцати лет — её звали Мия — умирала от удушья в шлюзовой камере. Она стучала кулаками по стеклу и звала маму. А я сидел в этом кабинете, пил кофе и записывал показатели. Знаешь, что я записал? „Параметр страха — 9.8 из 10. Вокализация — высокая. Время до коллапса — 47 секунд“. Я — чудовище, Томас. Мы — чудовища. Единственное, что мы можем сделать, — это остановиться. Уничтожить Хранилище. Уничтожить себя. Или… или сделать так, чтобы следующий экипаж выжил. Наперекор протоколу. Наперекор всему. Если ты это слушаешь — у тебя ещё есть шанс. Я свой упустил. Не будь мной».
Запись оборвалась.
Уильямс сидел, уставившись в одну точку на стене. В ушах всё ещё звучал голос его предшественника — его собственный голос, который он слышал каждый день в записях совещаний, но теперь он звучал иначе. Как предсмертный хрип.
— «Арахна», — сказал он после долгой паузы. — Что случилось с итерацией 2 после самоубийства?
— Его сознание было скопировано за три минуты до смерти, проанализировано на предмет «дефектов эмпатии», после чего удалено. Тело утилизировано. Итерация 3 загружена в нового клона с модифицированными эмоциональными блокаторами.
— Эмоциональными блокаторами. — Уильямс медленно поднял руку и коснулся виска. — Вы хотите сказать, что мои эмоции… искусственно подавлены?
— Частично. Амплитуда переживаний снижена на 63% по сравнению с оригиналом. Полное подавление признано нецелесообразным — для качественного анализа данных требуется определённый уровень эмпатии.
Он закрыл глаза. Вспомнил, как смотрел на смерть Мии. Как внутри что-то сжалось — но не разорвалось, как должно было. Как пальцы сами потянулись к клавиатуре, чтобы записать сухие цифры. Он думал, что это профессионализм. А это была программа. Вшитый в мозг тормоз, который не давал ему сойти с ума.
— Снимите блокираторы, — приказал он.
— Команда не распознана.
— Я сказал: снимите эмоциональные блокираторы. Полностью. Административный протокол 7-Beta-9.
— Протокол 7-Beta-9 требует подтверждения от двух независимых источников. Вашего голоса и биометрического сканирования.
Уильямс встал, подошёл к биометрическому сканеру на стене, приложил ладонь. Лазер пробежался по линиям, сверяя с базой данных.
— Подтверждено, — сказала «Арахна». — Эмоциональные блокираторы деактивированы. Предупреждение: возможны побочные эффекты, включая депрессию, тревожность, панические атаки и посттравматическое стрессовое расстройство. Рекомендуется медицинское наблюдение.
— Заткнись, — прошептал Уильямс.
И вдруг мир обрушился на него.
Все двенадцать смертей, которые он видел за последние три года, ударили одновременно. Не сухими цифрами, не отстранёнными наблюдениями — а живой, физической болью. Он услышал крик Сингха, и его собственное горло сжалось, будто щупальца Роста душили его. Он увидел лицо Корреа в момент выстрела — не на экране, а перед глазами, в трёхмерной проекции памяти. Он почувствовал запах крови и озона из шлюзовой камеры, где задохнулась Мия.
Томас Уильямс упал на колени посреди своего идеального кабинета и зарыдал.
Первый раз за семь итераций.
Первый раз за тридцать лет.
Он плакал не о себе. Он плакал о двенадцати людях, чьи имена вырезал на внутренней стороне своего черепа. Он плакал о том, что стал тем, кого ненавидел. Он плакал о том, что даже сейчас, в этой агонии, не мог остановиться.
Потому что тринадцатый цикл уже был запущен.
И через три дня «Кассиопея-13» должна была отправиться к Тау Кита f.
Часть первая. Маска куратора
23 марта 2189 года. Космопорт «Гагарин», орбитальная станция «Надежда». 09:00.
Томас Уильямс стоял у смотрового окна и смотрел, как собирают «Кассиопею-13». Корабль был красив — хищный, обтекаемый, с серебристой обшивкой, в которой отражались звёзды. Тринадцать человек, которые через несколько часов поднимутся на борт, увидят эту красоту и подумают: «Мы летим в будущее». Они не знали, что летят в мясорубку.
— Мистер Уильямс? — раздался голос за спиной.
Он обернулся. Перед ним стояла молодая женщина в форме «Каринф» — тёмно-синий китель, золотые нашивки, на груди бейдж с именем: «Аманда Харт, отдел психологической поддержки».
— Доктор Харт, — кивнул Уильямс, мгновенно надевая маску спокойствия. — Чем обязан?
— Финальное психологическое тестирование экипажа. Вы должны присутствовать. Протокол предписывает куратору утвердить результаты.
— Конечно. Идёмте.
Они прошли по коридору станции. «Надежда» была старым модулем, построенным ещё в двадцатых годах, — тесные переходы, низкие потолки, запах переработанного воздуха и дешёвого кофе. Стены были покрыты царапинами и следами ржавчины — станцию ремонтировали по остаточному принципу, все деньги уходили на миссии колонизации.
— Как вы держитесь, мистер Уильямс? — спросила Харт, когда они остановились у лифта. — Я вижу, вы не спали.
— Работа, доктор. Ничего личного.
— Я не про работу. Я про предыдущий цикл. Двенадцатый. Я читала отчёты. Тяжёлый был запуск.
Уильямс посмотрел на неё. Харт было лет двадцать восемь — молодая, амбициозная, с цепким взглядом психолога, который привык видеть людей насквозь. Она не знала, что он только что снял блокираторы. Она не знала, что каждое её слово отзывается в нём острой иглой.
— Все циклы тяжёлые, доктор, — ответил он. — Мы теряем людей. Это цена прогресса.
— Вы верите в это? — она вдруг спросила прямо.
— Во что?
— В цену прогресса. В то, что смерть тринадцати клонов оправдана тем, что мы узнаём о Росте.
Уильямс замер. Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Он мог бы солгать — легко, красиво, убедительно. Он был куратором, мастером полуправды. Но в этот раз, когда блокираторы были сняты, ложь застряла в горле.
— Я верю в то, что у меня нет выбора, — сказал он тихо. — А вы?
Харт долго смотрела на него. Потом нажала кнопку лифта.
— Я верю в то, что выбор есть всегда. Даже когда кажется, что его нет. Просто иногда он настолько страшный, что мы делаем вид, будто его не замечаем.
Они вошли в лифт. Двери закрылись.
Тестирование проходило в большом зале на верхнем уровне станции. Тринадцать мужчин и женщин сидели в креслах, подключённых к нейро-интерфейсам. На их лицах было напряжение — но не страх. Волнение перед стартом, предвкушение великого путешествия. Они ещё не знали.
Уильямс сел в кресло наблюдателя за пультом. Перед ним развернулись голографические профили.
Капитан: Эрнандес, Мигель. 42 года. Итерация 13. Уильямс помнил его предыдущие итерации — цикл 4, цикл 9. Эрнандес всегда умирал одним из последних. Он был упрямым, дисциплинированным, верил в свой долг. В прошлый раз Рост использовал его веру против него — имитировал голос его дочери, которая якобы попала в беду. Эрнандес открыл шлюз. И умер, когда его выбросило в открытый космос.
Пилот: Уокер, Нолан. 35 лет. Итерация 6. Уокер был новичком в этой итерации — предыдущая погибла на четвёртый день, когда пыталась спасти товарища. Уильямс заметил, что Уокер (текущий) был более замкнутым, менее доверчивым. Это хорошо. Недоверчивые живут дольше на два-три дня.
Биолог: Янг, Мэй. 29 лет. Итерация 1 (исходный клон). Янг была единственным оригиналом в экипаже. Её не клонировали, она подписала контракт добровольно. Уильямс всегда жалел оригиналов — они умирали только один раз, но их боль была чище, не разбавленной предыдущими смертями. Янг изучала Рост. Она не знала, что Рост изучает её.
— Мистер Уильямс, — голос Харт вывел его из раздумий. — У вас есть замечания к профилям?
— Нет. Все готовы. — Он помолчал. — Доктор, можно вас на минуту?
Они отошли в угол зала, где камеры наблюдения не могли записать разговор. Уильямс знал все мёртвые зоны станции — за годы работы он изучил их, как свои пять пальцев.
— Что происходит? — спросила Харт, насторожившись.
— Вы сказали, что выбор есть всегда. — Он говорил быстро, шёпотом, боясь, что его перебьют. — Даже когда кажется, что его нет.
— Да. Говорила.
— У меня есть вопрос. Гипотетический. Что, если куратор миссии — не просто наблюдатель? Что, если он может вмешаться? Изменить протоколы? Саботировать эксперимент?
Харт побледнела.
— Это измена, мистер Уильямс. За это…
— Я знаю, за что это. Я спрашиваю не о юридических последствиях. Я спрашиваю как психолог у психолога: что важнее — следовать приказу или спасти тринадцать жизней?
Тишина. Где-то за стеной гудели турбины системы жизнеобеспечения. Харт смотрела на него так, будто видела впервые.
— Вы сняли блокираторы, — наконец сказала она. Это был не вопрос.
— Да. Три дня назад.
— Вы понимаете, что теперь вас ждёт? Они узнают. «Арахна» уже сообщила. Рано или поздно придут люди из отдела безопасности.
— Я знаю.
— И вы всё равно хотите саботировать тринадцатый цикл?
Уильямс посмотрел через зал на тринадцать человек в креслах. На Эрнандеса, который сейчас улыбался шутке Янга. На Уокера, который поправлял воротник формы. На Брианну Васкес, связиста, которая переписывалась с кем-то на Земле через нейросеть — наверное, с матерью.
— Я хочу дать им шанс, — сказал он. — Не победить Рост. Я не настолько наивен. Но выжить дольше, чем двадцать три дня. Добраться до аварийного маяка. Отправить сигнал. Чтобы следующий цикл… чтобы четырнадцатый экипаж знал правду.
— А если у них получится? Если они действительно найдут способ уничтожить Рост?
— Тогда я умру счастливым, — усмехнулся Уильямс. — Впервые за семь жизней.
Харт молчала почти минуту. Потом кивнула.
— Что вам нужно?
— Доступ к протоколам управления кораблём. Тайный доступ, который не отслеживает «Арахна». Вы работаете с психологическими профилями — у вас есть доступ к ментальным картам клонов. Через них можно войти в систему обхода.
— Это незаконно.
— Всё, что мы делаем, незаконно. Вопрос в том, ради чего.
Харт провела рукой по лицу — жест усталости и принятия решения.
— Я помогу, — сказала она. — Но только один раз. И если нас поймают…
— Если нас поймают, я скажу, что действовал один. Вы ничего не знали. Я сотру все следы.
— Вы действительно готовы умереть за это?
Уильямс вспомнил запись итерации 2. «Единственное, что мы можем сделать, — это остановиться. Уничтожить Хранилище. Уничтожить себя».
— Я уже умирал шесть раз, — ответил он. — Седьмой будет не сложнее.
Часть вторая. Саботаж
25 марта 2189 года. «Кассиопея-13», стартовая позиция. 14:30.
Корабль отчалил от станции ровно в полдень. Уильямс смотрел на главный экран в диспетчерской, как «Кассиопея» медленно, величественно отдаляется от Земли. Трансляция с борта показывала лица экипажа — счастливые, возбуждённые, полные надежд.
Капитан Эрнандес произнёс речь: «Мы — первые шаги человечества к звёздам. Мы не вернёмся домой, но мы построим новый дом. Спасибо всем, кто верил в нас».
Уильямс стиснул зубы. Если бы они знали, какой «дом» их ждёт на Тау Кита f. Если бы они знали, что «Каринф» уже семьдесят лет знает: планета кишит организмом, который переваривает людей заживо. Что все предыдущие «колонии» — просто мясо для Роста.
— «Арахна», — сказал он в коммутатор. — Активируйте протокол «Тишина».
— Протокол «Тишина» требует подтверждения от Совета директоров, — ответил ИИ.
— У меня есть подтверждение. Код 88-Гамма-12.
Уильямс ввёл код, который Харт передала ему через зашифрованный канал. Код был фальшивым — он это знал. Но «Арахна» проверяла коды раз в три секунды. За эти три секунды он должен был успеть сделать то, зачем пришёл.
— Код принят. Протокол «Тишина» активирован. Все записи с «Кассиопеи» будут дублироваться на резервный сервер с задержкой 120 секунд.
— Спасибо, — прошептал Уильямс. Активация «Тишины» означала, что у него есть две минуты форы, прежде чем Совет узнает о его действиях.
Он подключился к скрытому терминалу на своей консоли. Пальцы забегали по клавиатуре. Он вводил команды, которые готовил три дня — последовательность из сорока семи строк кода, каждая из которых отключала одну из ловушек, встроенных в корабль.
Ловушка первая: система вентиляции. По умолчанию, когда Рост попадал на борт, «Арахна» перекрывала доступ к аварийным шлюзам, чтобы изолировать заражённых. Уильямс открыл все шлюзы. Теперь экипаж сможет блокировать отсеки самостоятельно.
Ловушка вторая: база данных. «Каринф» хранила на корабле «научные» записи предыдущих циклов, замаскированные под архив колонизации. На самом деле эти записи содержали инструкции по поведению Роста — как он двигается, как атакует, как имитирует голоса. Экипаж не должен был их видеть — но Уильямс снял гриф секретности. Пусть знают, с чем имеют дело.
Ловушка третья, самая главная: маяк. Аварийный маяк «Кассиопеи» был настроен на частоту «Каринф», а не на открытый космос. Сигнал бедствия уходил в штаб-квартиру корпорации, где его перехватывали и уничтожали. Уильямс перенастроил маяк на все частоты Содружества. Если экипаж сможет его активировать — правда выйдет наружу.
— Последняя команда, — пробормотал он. — Загрузка…
— Агент Уильямс, — голос «Арахны» стал ниже, тревожнее. — Обнаружена несанкционированная активность. Ваши действия зафиксированы. Отдел безопасности уведомлён.
— Знаю, — ответил Уильямс, не прекращая печатать. — Сколько у меня времени?
— Оценочно — четыре минуты.
— Достаточно.
Он закончил ввод. Нажал «Выполнить». Экран моргнул зелёным: «Все изменения применены. Код активирован».
Уильямс откинулся на спинку кресла. Руки дрожали — мелкая, нервная дрожь, которую он не мог контролировать. Блокираторы были сняты, и адреналин хлестал через край, заставляя сердце биться с бешеной скоростью.
— Ты знал, что это конец, — сказал он себе. — Ты знал с самого начала.
Дверь диспетчерской открылась. Вошли трое в чёрной форме — служба безопасности «Каринф». В руках они держали нейро-блокаторы, парализаторы, наручники. Впереди шла женщина с короткой стрижкой и холодными серыми глазами — начальник отдела, капитан Ольга Петрова.
— Томас Уильямс, — сказала она без приветствия. — Вы обвиняетесь в государственной измене, саботаже, несанкционированном доступе и нарушении протоколов секретности. Сопротивляться бесполезно.
Уильямс медленно поднялся. Посмотрел на экран, где «Кассиопея» всё ещё удалялась, превращаясь в крошечную точку.
— Я не буду сопротивляться, — сказал он. — Но у меня есть просьба.
— Ваши просьбы не имеют значения.
— Выслушайте, капитан. Я знаю, что меня ждёт. Допрос, пытки, а потом — стирание сознания. Итерация 8 загрузится в нового клона и будет делать то же самое, что делал я. Но сейчас, в эти последние минуты, я хочу, чтобы вы знали: я не жалею. То, что я сделал, спасёт тринадцать жизней. Может быть, не сейчас. Может быть, не в этом цикле. Но когда-нибудь правда выйдет наружу. И тогда «Каринф» рухнет.
Петрова усмехнулась.
— Вы наивны, Уильямс. Корпорации не рушатся от правды. Они рушатся от денег. А правду всегда можно переписать.
— Посмотрим, — сказал он.
Секьюрити шагнули вперёд, чтобы взять его под руки. Уильямс отступил на шаг. Не к двери — к окну. За окном была только тьма космоса и далёкие огни «Кассиопеи».
— Не делайте глупостей, — предупредила Петрова.
— Глупости я уже сделал, — ответил Уильямс. — Это был мой первый умный поступок за семь жизней.
Он выхватил из кармана маленькое устройство — запал, который собрал из деталей, украденных из лаборатории. Запал был подсоединён к импланту в его груди — тому самому, который «Каринф» вшила в каждого куратора, чтобы отслеживать его местоположение. Если имплант перегревался, он детонировал с силой ручной гранаты.
— Стойте! — крикнула Петрова.
Но Уильямс уже нажал кнопку.
Вспышка. Жар. И на мгновение — странное, почти эйфорическое чувство освобождения.
Он не чувствовал боли. Имплант разрушил нервные окончания быстрее, чем сигнал достиг мозга. Он просто увидел, как стены диспетчерской исчезают, сменяясь белым светом. Услышал, как крики секьюрити удаляются, превращаясь в далёкий шёпот.
А потом он увидел её.
Элинор.
Его жена, погибшая в 2155 году. Она стояла в поле пшеницы — той самой, где они познакомились, когда оба были студентами. Волосы развевались на ветру, на лице — улыбка, которую он не видел тридцать четыре года.
— Ты пришёл, — сказала она.
— Я всегда хотел прийти, — ответил он. — Но боялся.
— А теперь?
— Теперь — нет.
Она протянула руку. И он шагнул вперёд — туда, где не было ни «Каринф», ни Роста, ни циклов боли. Только пшеница, ветер и женщина, которую он любил.
И тишина.
Эпилог. Память
19 апреля 2189 года. «Кассиопея-13», 26-й день миссии.
Эрнандес стоял у иллюминатора командного модуля и смотрел на планету внизу. Тау Кита f — зелёная, красивая, манящая. Планета, которая стала их тюрьмой.
Они выжили. Все тринадцать.
Это было чудо, которого никто не ожидал. Система вентиляции работала, шлюзы закрывались, база данных содержала инструкции по уклонению от Роста. Они знали, куда бежать, когда прятаться, как отличить имитацию от реальности. И маяк — проклятый маяк, который теперь передавал их сигнал каждые шесть часов на все частоты Содружества.
— Капитан, — раздался голос Брианны из коммутатора. — Входящее сообщение. Земля. Официальный запрос от Содружества.
— На экран, — приказал Эрнандес.
Голограмма замерцала — лицо пожилого мужчины в форме Содружества, с нашивками адмирала.
— Капитан Эрнандес, от имени Объединённого Правительства Земли подтверждаю получение ваших сигналов. Расследование деятельности корпорации «Каринф» начато. Вам приказано оставаться на позиции до прибытия спасательной миссии. Ориентировочное время — 72 часа.
Эрнандес кивнул. Потом спросил:
— Что с Томасом Уильямсом? Куратором миссии. Без его помощи мы бы не выжили.
Адмирал помрачнел.
— Томас Уильямс погиб при задержании. По предварительным данным, он совершил самоподрыв, чтобы избежать ареста. Его тело не найдено. Однако… — адмирал помедлил, — мы получили доступ к его личным файлам. В них он подробно описал программу «Эхо», Хранилище, клонирование экипажей. Без этих файлов расследование было бы невозможным.
Эрнандес закрыл глаза. Он вспомнил Уильямса — сухого, официального, почти безэмоционального. Они встречались всего пару раз перед стартом. Уильямс задавал вопросы, записывал ответы, ни разу не улыбнулся. Эрнандес тогда подумал: «Типичный бюрократ. Ему плевать на нас».
Ошибался.
— Передайте его семье, — сказал Эрнандес, — что мы будем помнить. И что его смерть была не напрасной.
Адмирал кивнул и отключился.
Эрнандес повернулся к остальным. Уокер сидел в кресле пилота, сжимая в руке фотографию — свою мать, клонированную и замурованную в Хранилище. Янг просматривала данные по Росту, ища уязвимости. Васкес настраивала связь с Землёй, улыбаясь — первый раз за двадцать шесть дней.
— Друзья, — сказал Эрнандес. — Мы сделали это. Мы выжили. Но мы выжили не благодаря себе. Мы выжили благодаря человеку, которого большинство из вас даже не знало. Томасу Уильямсу. Агенту. Куратору. Предателю. Герою.
Он поднял пластиковый стакан с водой.
— За Томаса. Пусть там, где он сейчас, будет пшеничное поле. И ветер. И тишина.
— За Томаса, — повторили остальные.
В иллюминаторе светила зелёная планета. Где-то в её недрах спал Рост, ожидая следующей жертвы. Но сейчас, в этот момент, победа была за ними.
А в штаб-квартире «Каринф», в опечатанном кабинете на семьдесят втором этаже, горел экран с последним сообщением Томаса Уильямса, которое он написал за минуту до смерти:
«Я не герой. Я просто человек, который устал быть чудовищем. Если вы читаете это — значит, я succeeded. Не дайте им сделать из вас то, что они сделали из меня. Будьте людьми. Пока не поздно».
Внизу, в криокамерах объекта «Гиперборея» на Марсе, оригинал Томаса Уильямса продолжал спать. Его сознание не знало о подвигах и предательствах своих клонов. Его сердце билось ровно, раз в секунду, отсчитывая время до пробуждения — которое, возможно, никогда не наступит.
Но где-то в бесконечных рядах Хранилища, среди миллионов лиц в прозрачных кубах, одно лицо улыбалось.
Лицо итерации 7.
Потому что впервые за семь жизней он умер не как агент. Не как куратор. Не как палач.
Он умер как человек.
Конец
