Детский лагерь чужих тайн Она вернулась, чтобы узнать правду. Но правда всё это время смотрела на неё из-под детской кроватки
Дети помнят всё. Они просто ждут, когда взрослые перестанут врать себе.
Глава 1
Автобус из райцентра ходил два раза в день. Анна опоздала на утренний — пришлось брать такси. Водитель всю дорогу косился в зеркало и наконец спросил:
— Вы к строителям? Там сейчас только техника, жилья нет.
— Я в лагерь, — сказала Анна.
— Так его снесли почти. Трубы торчат да бетонные плиты.
Она не ответила. За окном тянулись берёзы — такие же, как двадцать лет назад. Анна помнила каждую развилку, каждый покосившийся столб. Здесь она провела три лета: сначала пионеркой, потом вожатой. В шестнадцать она уже командовала отрядом малышни.
Таксист высадил её у шлагбаума. Дальше дорога превращалась в грязную колею. Анна пошла пешком, обходя лужи. В груди колотилось что-то тяжёлое, как будто она несла не рюкзак, а камень с могилы.
Лагерь встретил её тишиной. Корпуса ещё стояли, но крыши провалились, окна зияли чёрными провалами. На стене столовой кто-то размашисто написал баллончиком: «СНОС». Рядом валялась детская носовая косынка — выцветшая, почти серая.
Анна достала из кармана фотографию. Тот самый снимок: она в обнимку с братом, Лёшкой. Ему тогда было семь, ей — пятнадцать. Лёшка улыбался, щурясь от солнца, и держал в руке пластмассового солдатика. На обратной стороне — тот самый почерк, но не Лёшкин. Чужой. Аккуратные печатные буквы: «Я ЗНАЮ, ГДЕ ТВОЙ БРАТ. ПРИЕЗЖАЙ, ПОКА НЕ СРЫЛИ ВСЁ».
Лёшка пропал на третий день первой смены. Анна тогда была вожатой в соседнем корпусе. Она помнила утро: линейка, зарядка, завтрак. Потом Лёшка пошёл на пляж — или нет? Никто не видел, как он уходил. Его нашли только через три дня в лесополосе за территорией. Мёртвым.
Официальная версия — утонул. Но следов воды на лёгких не было. Медицинское заключение переписали трижды. Анне тогда сказали: «Не поднимай шума, девочка. Матери и так плохо».
Мать действительно сломалась. Через год её не стало — остановка сердца в сорок два. Отец ушёл в запой и больше не вылезал. Анна осталась одна. Она закончила школу, уехала в город, выучилась на психолога. Никогда не возвращалась.
До сегодняшнего дня.
Она обошла административный корпус. Дверь в кабинет директора была сорвана с петель. Внутри пахло мочой и прелыми обоями. На стене ещё висело расписание смен — последнее, август 2004-го. Анна провела пальцем по фамилиям. Вожатые: Сидорова А., Кравчук И., Морозова Е. Она сама — Сидорова.
Снизу, в углу, кто-то приписал карандашом: «Не ври себе».
Анна вышла обратно на солнце. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко стучит экскаватор. Она пошла на звук.
Строительный котлован уже вырыли — огромная яма, на дне которой жёлтый экскаватор жевал землю. Рядом курили двое в касках.
— Эй! — крикнула Анна. — Вы здесь ничего не находили?
Один рабочий, щербатый мужик лет пятидесяти, стряхнул пепел.
— А ты кто такая?
— Бывшая вожатая. Мой брат здесь пропал двадцать лет назад.
Мужик переглянулся со вторым. Тот сплюнул.
— Месяц назад откопали кое-что, — сказал щербатый. — Вон там, под фундаментом старого склада. Приезжали менты, забрали. Сказали — старые захоронения, ещё до лагеря.
— Можно посмотреть?
— Чего смотреть? Яму засыпали. Иди ты, девка, отсюда. Опасно.
Она не ушла. Обогнула котлован и направилась к тому месту, где раньше был склад инвентаря. Когда-то там хранили вёсла, матрасы, сломанные стулья. Лёшка любил туда лазить. Анна находила его там дважды — он сидел в темноте и перебирал какие-то железяки.
Сейчас от склада остался только бетонный пол, треснувший посредине. Земля вокруг была взрыта — следы экскаватора. Анна опустилась на корточки и провела рукой по трещине.
Пальцы нащупали что-то твёрдое. Она поддела ногтем — из земли показался уголок пластика. Старая лагерная кассета, без этикетки. Анна вытащила её, стряхнула комья. Кассета была чёрная, с облупившейся краской. Она сунула её в карман и пошла дальше.
За складами начинался лес. Тот самый, где нашли Лёшку.
Анна не боялась леса. Она выросла в этих краях, знала каждую тропинку. Но сейчас деревья казались выше, а тени — гуще. Где-то в глубине каркнула ворона. Анна свернула на тропу и через пять минут вышла к поляне.
Здесь ничего не изменилось. Старый дуб с расщеплённым стволом, поваленная берёза, кусты ольхи. Именно здесь, у корней дуба, лежал Лёшка. Анна помнила его лицо — спокойное, будто спящее. Ни синяков, ни крови. Только странная синева вокруг губ.
Она села на поваленную берёзу. Достала телефон — связи не было. Время — четыре часа дня. До темноты оставалось два часа. Анна решила переночевать в одном из уцелевших корпусов.
Но сначала — найти того, кто прислал фотографию.
На обратном пути у столовой она заметила следы. Чьи-то кроссовки сорок первого размера, свежие. Они вели к жилому корпусу номер три. Там сохранилась дверь — её заколотили досками крест-накрест. Но одна доска была отодрана.
Анна заглянула внутрь. В полумраке угадывались койки, сдвинутые в углы. На центральной — свечка, огарок. Рядом — рюкзак и блокнот.
— Есть кто? — позвала она.
Тишина. Она шагнула внутрь. Пол скрипнул. И тут же из-за кровати вынырнула фигура.
Мужчина. Лет сорока, небритый, в старой штормовке. Глаза — злые, но не пьяные.
— Ты Сидорова? — спросил он.
— Откуда вы знаете?
— Я тебя ждал. Фотку получила?
— Это вы прислали?
Мужчина усмехнулся. Достал из кармана такую же фотографию — другой экземпляр. На ней были двое мальчишек, обнявшихся у костра. Анна узнала одного. Лёшкин сосед по палате, Серёжа.
— Я Сергей, — сказал мужчина. — Тот самый Серёжка, с которым твой брат играл в карты. Ты меня не помнишь, ты старше была. А я всё помню.
Он зажёг свечу. Пламя дрогнуло, выхватив из темноты его лицо — измождённое, с глубокими морщинами.
— Садись, — сказал Сергей. — Разговор долгий.
Анна села на соседнюю койку. Пружины жалобно скрипнули.
— Ты знаешь, что нашли при экскавации? — спросил он.
— Кости.
— Не просто кости. Целый скелет. Ребёнка. И рядом — второй.
У Анны перехватило дыхание.
— Это не Лёшка, — сказала она.
— Нет. Лёшку нашли сразу. А эти двое пропали в разное время. Первый — в 2002-м, второй — в 2003-м. Дела закрыли за ненадобностью. Родителям сказали — сбежали.
Сергей достал из рюкзака потрёпанную папку. Вынул жёлтые листы — копии каких-то документов.
— Я три года собирал. Показания детей, которые тогда были в лагере. Вожатые молчали. Директор крышевал. Но дети видели.
Он протянул Анне один лист. Детский почерк, карандаш, кляксы:
«Я видел, как дядя Петя (физрук) повёл мальчика из третьего отряда в подвал. Мальчик плакал. Дядя Петя сказал — не ори, а то хуже будет. Потом дядя Петя вышел один. А мальчика я больше не видел».
— Дядя Петя — это Петровский, — сказал Сергей. — Физрук. Он потом в 2005-м спился и умер. Но перед смертью сказал своей сестре, что они там копали… нашли что-то. Схрон старый, ещё военный. И директор велел это место замуровать.
— Какой схрон?
— Бункер. Под складом инвентаря. Вход завалили ещё в девяностых. А потом, когда экскаваторы пришли… — Сергей замолчал. — Ты поняла?
Анна смотрела на лист. Буквы плыли.
— Ты хочешь сказать, что Лёшка…
— Лёшка узнал про бункер. Он туда лазил, мы с ним вместе. Там темно, сыро, но есть комнаты. И — кости. Старые, ещё военные. Лёшка испугался, рассказал вожатой. А вожатая — твоей подруге, Ирке Кравчук. И Ирка рассказала директору.
Свеча догорала. В щели между досками задувал ветер.
— Что с Лёшкой сделали? — спросила Анна. Голос не дрожал.
— Ничего. Он сам ушёл. Я видел. В ночь перед исчезновением он пошёл к бункеру, хотел ещё раз посмотреть. А я испугался, не пошёл за ним. Утром его не было. Мы искали, но директор сказал — сами найдём. Никому не звонить. А потом через три дня… нашли. У дуба. Только Лёшка не умирал в лесу. Он в бункере был. Я знаю.
— Откуда?
Сергей поднял рукав штормовки. На предплечье — кривой шрам, похожий на звезду.
— Я вернулся в бункер через год. Один. С фонариком. Нашёл там Лёшкин рюкзачок. И солдатика. Пластмассового. А ещё — стену. Свежезаложенную.
В тишине было слышно, как где-то на крыше скребётся птица.
— Директор замуровал вход, — сказал Сергей. — Вместе с Лёшкой? Он мог остаться там?
Сергей покачал головой.
— Лёшку вынесли. Иначе бы не нашли у дуба. Но кто-то там был. Кто-то, кого надо было спрятать. Или что-то.
Анна встала. Ноги не слушались.
— Покажи мне этот бункер.
— Сейчас? Темнеет.
— Сейчас.
Они вышли из корпуса. Сумерки сгущались мгновенно — так бывает только в лесу. Сергей достал налобный фонарик, второй дал Анне. Они пошли к складу, мимо котлована. Рабочие уехали. Экскаватор застыл, как доисторический зверь.
— Вход был с тыльной стороны, — сказал Сергей, ведя её вдоль бетонных плит. — Но его засыпали. Придётся лезть через техническое отверстие.
Он отодвинул лист ржавого железа. За ним чернела дыра — узкая, метра полтора в диаметре. Оттуда пахло землёй и чем-то сладковатым, похожим на старый мёд.
— Ты первая? — спросил Сергей.
Анна молча всунулась в дыру. Стены были скользкими от глины. Она ползла на четвереньках, слыша, как Сергей дышит сзади. Туннель расширился — можно было встать. Фонарик выхватил из темноты бетонные стены, ржавые трубы, старую маркировку: «Объект 42».
Они оказались в комнате. Маленькой, квадратной. На полу — грязь, битое стекло. В углу — детский рюкзак. Розовый, с зайцем. Анна подняла его. Внутри — тетрадь в клетку, карандаш, пластмассовый солдатик.
Тот самый.
Лёшкин.
У Анны подкосились ноги. Она прислонилась к стене. Фонарик выхватил другую стену — свежую кирпичную кладку. Кирпичи были неровные, кое-где вываливались. Сквозь щель виднелась темнота — ещё одно помещение.
— Там, — сказал Сергей. — Я не смог разобрать. Побоялся.
Анна подошла к стене. Сунула пальцы в щель. Кирпич поддался — выпал с глухим стуком. В образовавшуюся дыру хлынул холодный воздух. Она просунула руку, потом голову. Фонарик осветил…
Кровать. Армейская, с железной сеткой. На кровати — спящий ребёнок. Мальчик лет семи. Русые волосы, синяя пижама.
Анна замерла. Мальчик открыл глаза.
— Лёша? — выдохнула она.
Мальчик улыбнулся. Но улыбка не дошла до глаз — те оставались пустыми, как у куклы.
— Здравствуй, Аня, — сказал он голосом, который не менялся двадцать лет. — Я тебя ждал.
Она хотела отшатнуться, но тело не слушалось. Сергей сзади бормотал: «Я же говорил, я же говорил». А мальчик сполз с кровати, подошёл к ней вплотную и прошептал:
— Ты не искала меня. Никогда. Ты уехала в город. Вышла замуж. Родила дочку. А я здесь лежал. Мне сказали, что ты придёшь, если полюбишь. Но ты не приходила.
— Кто сказал? — прошептала Анна.
— Директор. И тётя Ира. Они замуровали меня, когда я всё узнал. Я не умер. Я просто… заснул. И просыпался иногда. Сегодня проснулся — потому что экскаватор стучал.
Анна попятилась. Спиной уперлась в Сергея. Тот был бледен, как полотно.
— Это не Лёшка, — сказал он. — Это что-то другое.
Мальчик засмеялся. Смех был детским, звонким — но под ним слышалось что-то низкое, утробное.
— Конечно, не Лёшка, — сказал он. — Лёшка умер у дуба. А я — память о нём. Я — то, что вы все сделали. Вы забыли. А я помню.
Он подошёл к стене и начал вынимать кирпичи один за другим. Быстро, без усилий. Скоро проём стал достаточно широким, чтобы пройти. Мальчик шагнул в него — и исчез в темноте.
Анна бросилась за ним. Забыв о страхе, она влезла в дыру и оказалась в большом зале. Бункерный зал с выщербленным полом и сводчатым потолком. По центру стояли три железные койки. На одной — спящий мальчик. На второй — девочка. На третьей — никого.
— Садись, — раздался голос отовсюду. — Расскажи, как ты живёшь. Я слушаю. Я всегда слушаю.
Анна упала на колени. Закрыла лицо руками. И тогда — впервые за двадцать лет — она заплакала. Не сдерживаясь, навзрыд, как ребёнок.
Она плакала о Лёшке. О матери. О том лете, когда могла всё изменить, но не изменила. О том, как сказала Ирке Кравчук: «Лёшка лазил в подвал, там старый бункер». О том, как Ирка побежала к директору. О том, как на следующий день Лёшка исчез.
Анна не убивала брата. Но она открыла дверь, через которую вошла смерть.
Когда она подняла голову, зал был пуст. Койки — пусты. Только на полу лежал пластмассовый солдатик и старое, истлевшее письмо.
Она развернула письмо. Детский почерк, карандаш:
«Я знаю, где Анин брат. Она сама его спрятала. Я видел».
Снизу приписка другим почерком, взрослым:
«Забудь. Или ты следующий».
Она вылезла из бункера, когда уже рассвело. Сергей сидел на земле, белый, как привидение.
— Ты слышал? — спросила Анна.
— Ничего. Я в дыру не полез. Ты кричала. А потом замолчала. Я думал, ты умерла.
Анна посмотрела на свои руки. На ладонях — земля и кирпичная крошка. И больше ничего.
Она достала телефон — связь появилась. Нашла номер Ирины Кравчук. Та жила в соседнем городе, работала завучем в школе.
— Ирка, — сказала Анна. — Я знаю про бункер. Расскажешь сама — или я приеду?
Длинная пауза. Потом всхлип.
— Ты не поймёшь. Мы все были детьми. Директор сказал — или ты, или твоя семья.
— Рассказывай.
— Лёшка узнал, что директор и Петровский… они продавали детей. Не всех, только тех, кто без отцов. Лёшка сказал, что напишет в милицию. Его заперли в бункере, чтобы одумался. А потом он… он что-то там нашёл. Тот бункер старый, там тоннели. Он убежал. Но Петровский догнал у дуба. И…
— Что?
— Удар был случайный. Камнем. Лёшка упал и больше не встал. Мы перенесли тело в бункер, хотели закопать. Но потом испугались и вынесли обратно в лес. А чтобы никто не лез — замуровали вход.
Анна закрыла глаза.
— А другие дети? Двое из 2002 и 2003?
— Я не знаю, клянусь. Это уже без меня.
— Ты врёшь, Ирка. Ты всегда врала.
— Аня, прости. Что мне сделать? Я молюсь каждый день.
— Молись в тюрьме.
Анна сбросила звонок. Повернулась к Сергею.
— У тебя есть эти документы? Копии?
— Есть.
— Поехали в город. К следователю.
Сергей кивнул. Они пошли к выходу из лагеря. Над берёзами вставало солнце. Где-то в кустах запела птица. И вдруг Анна услышала детский смех — совсем близко. Она обернулась.
Никого.
Только ветер колыхал старую косынку, оставшуюся висеть на заборе.
Глава 2
Следователь оказался молодым, лет тридцати. Фамилия — Горелов. Он выслушал Анну, полистал Сергеевы бумаги, потом долго молчал.
— Знаете, — наконец сказал он, — месяц назад мы действительно нашли останки. Два детских скелета. Экспертиза показала — им лет по десять, умерли примерно в 2002–2003 годах. Но мы завели дело не как об убийстве, а как о без вести пропавших. Материалы есть.
— И что дальше? — спросила Анна.
— А дальше — я сейчас звоню прокурору. Потому что то, что вы рассказываете про бункер и директора — это уже не наша юрисдикция. Это региональный уровень.
Он позвонил, поговорил, повесил трубку.
— Выезжаем через час. Вы пока напишите заявление. И вы, — кивнул он Сергею. — Ваши показания тоже нужны.
Анна писала заявление и думала о том, что видела в бункере. Мальчик в синей пижаме. Пустые глаза. Голос, который пел колыбельную, но слова были про смерть.
Она не сказала об этом следователю. Не потому, что боялась — потому что не была уверена, что это было на самом деле. Возможно, галлюцинация. Возможно, бред на фоне усталости. Но солдатик… Солдатик остался у неё в кармане. И когда она сунула туда руку — он был на месте.
Пластмассовый, синий, с отбитой ногой. Тот самый, которого Лёшка держал на фотографии.
Она вышла из участка и села на скамейку. Сергей курил рядом.
— Ты веришь в призраков? — спросила она.
— Я верю в то, что видел. А видел я стену, которую заложили наспех. И слышал — из-за неё кто-то плакал. Когда я был маленьким.
Анна посмотрела на небо. Бледно-голубое, без единого облака.
— Лагерь снесут через неделю, — сказал Сергей. — Ты успела.
— Я опоздала на двадцать лет.
Домой она вернулась поздно. Муж — Андрей — спал. Дочка тоже. Анна прошла на кухню, налила чай. Достала ноутбук и начала искать.
Она искала Ирину Кравчук, Петровского (мёртв), директора лагеря (жив, в доме престарелых), других вожатых. Их было семеро. Трое — умерли. Двое — уехали за границу. Одна — Ирка — работала в школе. И ещё одна — Наталья Морозова — сидела в тюрьме за мошенничество. Срок заканчивался через полгода.
Анна написала Наталье письмо через ФСИН: «Я Аня Сидорова, помнишь? Дело о бункере. Мне нужен твой разговор».
Ответ пришёл на следующее утро. Короткий: «Я всё расскажу. Приезжай. Колония №7, пос. Светлый».
Анна взяла билеты. Андрей спросил: «Ты куда?» — «Надо. Дело двадцатилетней давности». Он не стал перечить. Знал, что если жена решила — не отговорить.
Колония встретила её запахом ржавчины и тоски. Наталья вышла в комнату для свиданий — похудевшая, с короткой стрижкой, но с теми же серыми глазами, что и двадцать лет назад.
— Здравствуй, — сказала она. — Я знала, что ты придёшь. Я тебя ждала.
— Вы все меня ждали, — усмехнулась Анна. — Сергей ждал. Ира ждала. Теперь ты.
— Потому что ты — единственная, кто сможет это закрыть. Мы все боялись. А ты — нет.
— Рассказывай.
Наталья закурила (здесь разрешали). Выдохнула дым и начала:
— Я пришла в лагерь в 2002-м. Была студенткой. На второй смене заметила, что директор и Петровский часто уходят в подвал. Я подумала — пьют. Но однажды Петровский повёл туда мальчика. Серёжу Кузнецова. Того самого, которого потом нашли в яме. Я видела, как он вышел. Один. И был спокоен.
— Ты ничего не сделала?
— А что я могла? Мне двадцать лет. Я боюсь потерять работу. Но я спросила Петровского: куда делся мальчик? Он сказал: в бункере. И улыбнулся.
— В каком бункере?
— Под складом. Там было убежище, военное. Вход завалили, но Петровский расчистил. Он говорил, что это его место. Его — понимаешь?
— Понимаю.
— А потом пропал твой брат. Это было на третий год. Я к тому моменту уже уволилась. Но слышала, как директор звонил Петровскому и орал: «Ты зачем его тронул? Он же ребёнок!». А Петровский отвечал: «Он видел. Все видели».
Наталья затушила сигарету.
— Я могу дать показания. Но меня не отпустят. Ты сама веди это дело.
— Уже веду.
— Тогда слушай дальше. В бункере есть комната. Замурованная. Там ничего нет — только детские рисунки на стенах. Я туда лазила после того, как Лёшка пропал. Нашла тоннель. И рисунки. Один рисунок — ты. И надпись: «Аня, прости. Я не хотел».
У Анны заболела голова.
— Лёшка нарисовал?
— Да. Он знал, что умрёт. Петровский говорил ему: если расскажешь — убьём. Лёшка молчал. Но перед смертью нарисовал. Успел.
Свидание закончилось. Анна вышла на улицу и села в автобус. Ехать было три часа. Она смотрела в окно и видела лица: Лёшкино, Иркино, Петровского, директора. Все они смеялись и махали ей рукой.
Она закрыла глаза и уснула. И во сне снова увидела бункер. Мальчик в синей пижаме стоял у стены и рисовал мелом. Рисовал дом. Солнце. Двух детей — мальчика и девочку.
— Это мы, — сказал мальчик. — Только ты живая, а я нет.
— Почему ты не злишься? — спросила Анна.
— Потому что злость — это то, что вас убивает. Меня — нет. Я просто сплю.
Он повернулся и показал на стену. Там, под рисунком, Анна увидела надпись: «ТЫ НЕ ВИНОВАТА». Она хотела спросить, что это значит, но мальчик исчез. И она проснулась.
В автобусе горел свет. Рядом соседка читала книгу. Анна коснулась кармана — солдатик был на месте.
На обратном пути она заехала в лагерь. Экскаваторы уже не работали — стройку заморозили. Везде стояла тишина. Анна прошла к бункеру. Вход был раскопан — кто-то до неё. Свежие следы экскаватора, грунт отвален.
Она спустилась. Светила фонариком. Дошла до того зала, где были койки. Теперь там пусто. Ни кроватей, ни рисунков, ни мальчика. Только бетон и сырость.
На полу лежал листок. Анна подняла его. Бурая бумага, вырванная из тетради. На ней — стихи, детским почерком:
«Я лежу в земле сырой,
Мама, папа, я с тобой.
Вы не плачьте, я живу,
Только правду не зову.
Аня, Аня, не вини,
Ты меня не хорони.
Лучше вырасти цветок
Там, где мой упал сапог».
Снизу приписка: «Я тебя люблю. Лёшка».
Анна села на бетонный пол. Зарыдала так, что фонарик выпал из рук. Темнота обняла её — тёплая, густая, как в детстве, когда мама накрывала одеялом с головой.
Она просидела так, наверное, час. Потом встала, нашла фонарик и вышла на свет.
Глава 3
Через месяц дело передали в суд. Ирина Кравчук получила четыре года условно — за дачу ложных показаний и сокрытие преступления. Директор лагеря, Илья Борисович Мамонов, умер за две недели до заседания. В своей камере хранения нашли три детских рисунка и письмо с признанием.
В письме он писал: «Я не убивал. Но я закрывал глаза. Петровский убил Лёшу случайно. Остальных детей — не случайно. Он заманивал их в бункер, обещал показать секретную комнату, а потом… потом они падали в шахту. Там три тела. Я знаю. Я помогал замуровывать».
Экскаваторы отрыли шахту через неделю. Три скелета. Два мальчика и одна девочка. Их опознали по одежде. Родители рыдали у ограждения.
Анна не пошла смотреть. Она была на могиле Лёшки. Кладбище заросло травой. Памятник — старый, с облупившейся краской. Она положила на него солдатика.
— Прости, что не приезжала, — сказала она вслух. — Прости, что боялась. Теперь я здесь. И я больше не уйду.
Она постояла ещё немного и ушла.
Через год она написала книгу. Не для денег — для памяти. В ней были все имена. Все даты. Все показания. На обложке — фотография лагеря «Берёзка», ещё целого, со смеющимися детьми.
Книга называлась «Детский лагерь чужих тайн».
Её никто не хотел издавать. Слишком страшно, говорили редакторы. Слишком правдиво. Но Анна нашла маленькое издательство, напечатала тысячу экземпляров и разослала во все школы области.
Один экземпляр она отнесла в ту самую школу, где работала Ирка. Положила на стол директору.
— Прочитайте детям, — сказала она. — Пусть знают. Молчание — это тоже убийство.
Через месяц Ирку уволили. Не из-за книжки — из-за жалоб родителей, которые узнали, что их детей учит человек, двадцать лет скрывавший убийства.
Ирка позвонила Анне.
— Ты разрушила мою жизнь, — сказала она.
— Нет, — ответила Анна. — Ты сама её разрушила. Я просто показала, где лежат обломки.
Она повесила трубку и пошла на кухню. Дочка, пятилетняя Алиса, сидела за столом и рисовала. Рисунок был странный: девочка и мальчик держатся за руки, а вокруг них — что-то чёрное, похожее на туннель.
— Что это? — спросила Анна.
— Это дядя Лёша, — сказала Алиса. — Он приходил ко мне во сне. Он сказал, что теперь ему не холодно.
Анна села рядом. Взяла карандаш и нарисовала над туннелем солнце.
— Теперь ему тепло, — сказала она. — Потому что мы его помним.
Алиса улыбнулась. И нарисовала ещё один цветок — у ног мальчика.
Глава 4
Четыре года спустя Анна снова приехала в «Берёзку». Лагерь снесли полностью. На его месте вырос посёлок. Дома были красивые, с красными крышами. Дети катались на велосипедах по асфальтированным дорожкам.
Она прошла туда, где когда-то был бункер. Теперь там стоял детский сад. Ярко-жёлтый, с пластиковыми окнами. Внутри играла музыка.
Анна постояла у забора. Потом достала из сумки маленький букет — полевые цветы, которые Лёшка любил — и положила на крыльцо.
К ней подошла воспитательница.
— Вы к кому?
— Я к тем, кого уже нет, — сказала Анна. — Но они здесь. Под землёй.
Воспитательница побледнела.
— Вы та самая писательница?
— Наверное.
— Мы читали вашу книгу. У нас в методичке она есть. Детям не показываем, но педагоги знают.
— И что вы делаете?
— Молимся, — просто ответила женщина. — Каждое утро перед работой. Чтобы те дети, которые под нами, обрели покой. А те, которые сверху — никогда не узнали такой боли.
Анна кивнула.
— Можно я зайду? Просто посмотрю.
— Заходите.
Она вошла внутрь. В коридоре пахло краской и яблочным пирогом. На стенах висели детские рисунки — солнце, дом, мама, папа. Один рисунок привлёк её внимание. На нём был изображён мальчик в синей пижаме. Он стоял на зелёной траве и держал в руке флажок. На флажке было написано: «МИР».
Анна спросила:
— Чей это рисунок?
Девочка лет пяти, сидевшая на стульчике, подняла голову.
— Мой, — сказала она. — А что?
— А почему мальчик в пижаме?
— Потому что он мне приснился. Сказал, что он живёт под нами и ему нравится слушать, как мы поём. Он сказал, что его зовут Лёша.
У Анны задрожали губы. Она присела перед девочкой.
— Ты видишь его часто?
— Каждую ночь. Мы играем. Но он говорит, что скоро уйдёт.
— Куда?
— Туда, где светло. Он сказал, что вы ему помогли. Вы — та тётя, которая приносит цветы.
Анна обняла девочку. Та не сопротивлялась — только погладила её по волосам маленькой ладошкой.
— Не плачьте, тётя. Ему теперь хорошо.
— Знаю, — прошептала Анна. — Знаю.
Она вышла из детского сада. Села на скамейку и долго смотрела на небо. Облака плыли медленно, как в детстве. И ей показалось, что одно облако похоже на мальчика. Мальчика, который машет рукой.
Она помахала в ответ.
И пошла домой — туда, где её ждали.
Конец.
