«Дрёма и карта сонных троп» Фанфик покемон сказка про Снорлакса и сны — читать детям текст этой удивительной истории о маленькой Манки по имени Дрёма. Она умеет проникать в чужие сновидения — и однажды обнаруживает, что все Снорлаксы Ночного Леса бесследно исчезли. Великаны ушли в Мир Грёз, потому что наяву им больше негде спать. Вместе с художником Смеарглом Скетчем и бабочкой Вивайон Лазурь Дрёма отправляется в опасный лабиринт снов. Смогут ли они вернуть храпящих гигантов домой, прежде чем те растворятся навсегда? Добрая, волшебная и очень уютная история о том, что даже самый громкий храп — это музыка для тех, кто по-настоящему ждёт.
Глава 1. Тёплая яма
Дрёма проснулась от тишины.
Это было странно, потому что Дрёма никогда не просыпалась от тишины. Наоборот — обычно её будил грохот. Грохот падающих деревьев. Грохот споров Патчей за желуди. И, конечно, грохот Снорлаксов.
Снорлаксы в Ночном Лесу были как живые горы. Их храп напоминал раскаты грома, а когда они переворачивались во сне, земля дрожала на полкилометра вокруг. Многие жаловались, но Дрёма любила этот храп. В нём было что-то уютное, домашнее.
Сегодня храпа не было.
— Странно, — сказала Дрёма, протирая глаза.
Она была Манки. Маленькой, юркой, с длинным хвостом и вечно растрёпанной чёлкой. Её главный талант, отличавший её от других Манки, был редким и таинственным: она умела заходить в чужие сны. Не просто видеть их — а гулять внутри, трогать, слушать и даже немного менять.
Именно поэтому её и назвали Дрёмой.
Она спрыгнула с ветки и побежала к Большой Яме — месту, где обычно спал Снорлакс по имени Бормотун. Бормотун был самым старым и самым большим Снорлаксом в округе. Ему было лет сто, а то и больше. Его храп был таким низким, что его чувствовали не ушами, а животом.
Дрёма добежала до Большой Ямы и замерла.
Яма была пуста.
Но не просто пуста — она была холодной. Обычно после Снорлакса земля оставалась тёплой несколько часов, как нагретая солнцем лежанка. Сейчас яма была серой, мёртвой, и на дне её уже начали расти сорняки.
— Бормотун? — позвала Дрёма тихо.
Тишина.
Она побежала ко второй яме. Пусто. К третьей. Пусто. К четвёртой, пятой, десятой…
Все Снорлаксы исчезли.
Дрёма остановилась, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Она закрыла глаза и сделала то, что умела лучше всего, — она послушала сны.
Обычно воздух над Ночным Лесом был густым от снов: синие, зелёные, золотые нити тянулись от каждого спящего покемона к небу. Сегодня нитей не было. Только одна — тонкая, бледная, серая — тянулась откуда-то из-за леса, с той стороны, где стояла Заброшенная Мельница.
Дрёма побежала туда.
Глава 2. Художник с хвостом
Заброшенная Мельница стояла на краю леса уже лет пятьдесят. Её крылья давно не крутились, а ворота заросли плющом. Но сегодня из-под дверей мельницы пробивался странный свет — пульсирующий, разноцветный, как экран старого телевизора.
Дрёма толкнула дверь.
Внутри, посреди груды старых мешков и ржавых шестерёнок, сидел Скетч.
Скетч был Смеарглом. У него был длинный белый хвост, похожий на кисточку художника, и этот хвост был вымазан в десятке разных цветов — синем, красном, жёлтом, зелёном. Скетч рисовал всё время. Он рисовал на стенах, на полу, на листьях, на облаках — везде, где только мог.
Сейчас он рисовал… карту.
Огромную карту на полу мельницы. На ней были горы, реки, леса и города. Но всё это было нарисовано необычно — линии извивались, как живые, а на месте некоторых городов пульсировали яркие пятна.
— Скетч! — крикнула Дрёма. — Ты видел Снорлаксов? Они исчезли!
Скетч поднял голову. Он был рассеянным, как все художники, и не сразу узнал Дрёму.
— А, это ты, — сказал он. — Снорлаксы? Нет, не видел. Но я кое-что другое видел. Иди сюда.
Он подозвал её хвостом. Дрёма подошла и посмотрела на карту.
— Это карта снов, — сказал Скетч. — Я рисовал её три недели. Каждый сон — это точка. Чем ярче точка, тем сильнее сновидец. Видишь эти огромные фиолетовые пятна?
Он ткнул хвостом в три пятна, каждое размером с озеро.
— Это Снорлаксы, — прошептала Дрёма.
— Были, — поправил Скетч. — Вчера они ещё были здесь. А сегодня… смотри.
Он провёл хвостом по карте. Там, где раньше были фиолетовые пятна, теперь зияли серые дыры.
— Они ушли, — сказал Скетч. — Не знаю куда, но ушли. И не просто ушли — они ушли в Мир Снов. По-настоящему. Не во сне, а физически.
— Но это невозможно! — воскликнула Дрёма.
— А вот и возможно, — вздохнул Скетч. — Я видел, как Бормотун встал, открыл глаза… и провалился сквозь землю. Прямо в свой собственный сон. Как в болото.
Дрёма почувствовала, как холодок пробежал по спине.
— Мы должны их вернуть, — сказала она.
— Мы не можем, — ответил Скетч. — Чтобы войти в Мир Снов, нужно, чтобы тебя кто-то пригласил. Или… или нужна карта, которая сама проведёт. Такая, как эту я рисую, но живая.
— Живая карта?
— Карта на крыльях, — кивнул Скетч. — Я слышал, что есть покемон — Вивайон. У неё крылья как холст. Если нарисовать карту на её крыльях, она оживёт и сможет провести куда угодно, даже в сон.
Дрёма посмотрела на дверь.
— Где найти Вивайон?
— В долине Цветущих Лугов, — сказал Скетч. — Но это три дня пути. А Снорлаксы могут не продержаться так долго в Мире Снов. Там время течёт иначе. Один их час — наша неделя.
— Тогда побежали! — крикнула Дрёма. — Времени в обрез!
Она схватила Скетча за хвост и вытащила из мельницы. Карта на полу осталась догорать разноцветными огоньками.
Глава 3. Бабочка с пустыми крыльями
Они бежали два дня без остановки. Дрёма неслась по веткам, как белка, а Скетч ковылял за ней, спотыкаясь и ругаясь, потому что художники не привыкли к таким нагрузкам.
— Ты… ты могла бы… и помедленнее? — пыхтел он на втором десятке километров.
— Снорлаксы ждать не будут! — крикнула Дрёма, не оборачиваясь.
К вечеру второго дня они добрались до долины Цветущих Лугов. Это было красивое место — бескрайнее поле, усыпанное цветами всех оттенков радуги. Посреди поля порхали сотни Вивайон — бабочек-покемонов с крыльями, расписанными природой в невероятные узоры.
Но одна Вивайон сидела в стороне на большом камне. Её крылья были… белыми. Чистыми, пустыми, как лист бумаги.
Дрёма подбежала к ней.
— Ты — та самая? — спросила она. — У которой крылья — холст?
Вивайон подняла голову. Она была грустной. Очень грустной.
— Да, — сказала она тихо. — Меня зовут Лазурь. Но я не могу летать. Мои крылья пусты, а без узора бабочка не поднимается в воздух. Я здесь сижу уже месяц.
— Мы можем нарисовать на твоих крыльях карту! — выпалил Скетч. — Я художник! Я умею!
Лазурь посмотрела на него с сомнением.
— Ты рисуешь хвостом? — спросила она.
— Самым лучшим хвостом в Канто! — гордо сказал Скетч.
Он подошёл к Лазури, окунул свой хвост в росу с цветка (роса была разноцветной, как чернила) и начал рисовать. Он рисовал быстро, уверенно, словно делал это всю жизнь. Горы, реки, тропы, звёзды — всё, что он видел в своей карте на мельнице, переносилось на правое крыло Лазури.
Потом он перешёл к левому крылу. Там он нарисовал не карту местности, а карту снов — пульсирующие пятна, нити, лабиринты.
— Готово, — сказал он через час.
Лазурь попробовала взлететь. Крылья затрепетали, узоры засветились… и она поднялась в воздух.
— Я лечу! — закричала она. — Я снова лечу!
Но радость была недолгой.
— Куда нам? — спросила Лазурь, паря над поляной.
— В Мир Снов, — сказала Дрёма. — За Снорлаксами.
Лазурь посмотрела на свои крылья. Карта на правом крыле засветилась ярко-синим, указывая путь.
— Держитесь за меня, — сказала она. — Но боюсь, вам придётся закрыть глаза. Переход в Мир Снов — это очень… странно.
Дрёма и Скетч схватились за лапки Лазури. Она взмахнула крыльями, и мир вокруг них начал таять.
Глава 4. Лабиринт снов
Мир Снов оказался не похож ни на что, что Дрёма видела раньше. А она, напомним, видела много снов.
Здесь не было земли и неба. Вместо этого всё пространство состояло из нитей. Тысячи, миллионы светящихся нитей тянулись во все стороны, переплетались, расходились, сходились в узлы. По нитям можно было ходить, как по канатам.
— Это лабиринт, — сказала Лазурь, сверяясь с картой на левом крыле. — Каждая нить — это чей-то сон. Если мы свернём не туда, попадём в чужую голову и можем там застрять навсегда.
— А где Снорлаксы? — спросил Скетч, который смотрел под ноги и боялся упасть.
— Там, — Лазурь указала вдаль. — Видите три огромных фиолетовых узла? Это они. Но чтобы добраться до них, нужно пройти через… Зеркальные Врата.
Она показала на странное сооружение впереди: две вертикальные нити, между которыми висела гладкая, блестящая поверхность, как вода в пруду.
— Что это? — спросила Дрёма.
— Это врата, которые показывают твой самый страшный сон, — сказала Лазурь. — И чтобы пройти, нужно не испугаться. А это почти невозможно.
— Я пойду первая, — сказала Дрёма. — Я привыкла к снам.
Она подошла к зеркальной поверхности и шагнула внутрь.
Внутри не было ни света, ни тьмы. Было только чувство. Огромное, всепоглощающее чувство одиночества.
Дрёма увидела себя маленьким котёнком, брошенным посреди пустого леса. Вокруг ни души. Ни мамы, ни папы, ни друзей. Только холодный ветер и шелест листьев.
— Это не по-настоящему, — прошептала Дрёма, хотя внутри всё сжималось от страха. — Это всего лишь сон. У меня есть друзья. Скетч. Лазурь. И я не одна.
Она сделала шаг вперёд — и видение исчезло. Она оказалась по ту сторону врат, вся в слезах, но живая.
— Ты молодец, — сказал Скетч, выходя следом. У него глаза были красными, но он тоже справился. — Я видел, что все мои рисунки сгорели. Но я вспомнил, что рисунки можно нарисовать заново. Это не страшно.
Лазурь вышла последней. Она дрожала, но улыбалась.
— Я видела, что мои крылья снова стали пустыми, — сказала она. — Но я поняла, что даже пустые крылья могут летать, если за спиной настоящие друзья.
Они пошли дальше по нитям, и наконец добрались до фиолетовых узлов.
Глава 5. Сон наяву
Снорлаксы сидели в круглой пещере из нитей. Их было шестеро. Бормотун, Долгун, Толстун, Малыш (который был огромным, просто по сравнению с другими чуть меньше), Свистун и Храпун.
Они не спали. Они сидели с открытыми глазами, но взгляды их были пустыми, как у кукол.
— Бормотун! — крикнула Дрёма, подбегая к самому старому Снорлаксу. — Что случилось? Почему вы ушли?
Бормотун медленно повернул голову. Его глаза были мутными, как у младенца.
— Нам… негде… спать, — сказал он медленно. — Там, наверху… лес вырубают. Нам тесно. Нам душно. Мы ушли туда, где можно спать спокойно. Внутрь себя.
— Но здесь же не по-настоящему! — воскликнул Скетч. — Здесь нет еды, нет воды, нет солнца! Вы исчезнете!
— Мы уже исчезаем, — тихо сказал Долгун. — Видите?
Он поднял лапу. Лапа была полупрозрачной — сквозь неё просвечивали нити снов.
— Если вы останетесь здесь ещё на пару дней, вы растворитесь навсегда, — сказала Лазурь, сверяясь с картой. — Ваши нити уже почти оборваны.
— Нам всё равно, — прошептал Бормотун. — Там, наверху, нас никто не любит. Все жалуются на наш храп. На то, что мы много едим. На то, что мы большие. Мы никому не нужны.
Дрёма почувствовала, как внутри неё поднимается злость. Но не злая злость — а справедливая.
— Это неправда! — сказала она громко. — Я люблю ваш храп! Он как музыка! Без вас лес слишком тихий. Без вас земля не дрожит по утрам. Без вас я не могу заснуть, потому что тишина пугает меня сильнее любого грохота.
Снорлаксы переглянулись.
— Правда? — спросил Малыш.
— Абсолютная, — сказал Скетч. — Я рисовал ваш храп однажды. Получилась очень красивая картина. Я назвал её «Ритм Земли».
— Я без вас не нашла бы свой путь, — добавила Лазурь. — Ваши сны были ориентирами на карте. Самые яркие, самые тёплые пятна. Без них карта — просто набор линий.
Бормотун моргнул. В его мутных глазах появилась крошечная искра жизни.
— Мы… правда кому-то нужны? — спросил он.
— Правда, — сказала Дрёма. — И мы пришли за вами, чтобы вернуть домой. Потому что дом — это не только место, где спят. Дом — это место, где тебя ждут.
Бормотун посмотрел на других Снорлаксов. Те кивнули. Один за другим они начали подниматься.
— Веди нас обратно, — сказал Бормотун.
Глава 6. Обратная дорога
Возвращение было труднее, чем приход. Снорлаксы были огромными и неповоротливыми, а нити снов — тонкими и скользкими. Несколько раз Долгун проваливался в чужой сон (какому-то Пикачу приснился летающий арбуз — потом Долгун долго недоумевал).
Но Лазурь вела их уверенно. Карта на её крыльях пульсировала в такт её сердцебиению, указывая самый безопасный путь.
— Осталось Зеркальные Врата, — сказала она, когда они подошли к знакомой блестящей поверхности. — На этот раз нам придётся пройти всем вместе.
Снорлаксы боялись. Их страхи были огромными, как они сами. Бормотун боялся, что его никто не услышит. Долгун боялся, что его имя забыли. Толстун боялся, что однажды не встанет. Малыш боялся, что его никогда не назовут большим.
Но они прошли. Потому что теперь знали: страшно только когда ты один. А когда с тобой друзья, даже самый огромный страх становится маленьким.
Они вывалились из Мира Снов на ту самую поляну в Ночном Лесу, где всё началось. Снорлаксы один за другим плюхались в свои тёплые ямы, и земля содрогалась от их веса.
Бормотун лёг в Большую Яму, закрыл глаза… и захрапел.
Это был самый сладкий, самый громкий, самый прекрасный храп, который Дрёма когда-либо слышала.
— Спасибо, — прошептала она.
Финал. Новая карта
На следующее утро в Ночном Лесу было шумно. Снорлаксы храпели так сильно, что птицы падали с веток. Но никто не жаловался. Даже старый Слоупоук, которого постоянно трясло, сказал:
— Лучше трястись, чем скучать.
Скетч нарисовал новую картину — «Возвращение гор». На ней были и Снорлаксы, и Дрёма, и Лазурь, и даже он сам с хвостом-кисточкой.
А Лазурь… Лазурь больше не была бескрылой. Карта на её крыльях стала её узором, её судьбой. Она летала над лесом каждую ночь, проверяя сны, помогая тем, кто заблудился в своих кошмарах.
Дрёма научила её нескольким трюкам: как заходить в чужие сны и как оттуда выбираться.
— Теперь мы команда, — сказала Дрёма. — Ты — карта, я — проводник, а Скетч — художник, который всё это нарисовал.
— А Снорлаксы? — спросила Лазурь.
— А Снорлаксы — это наше сердце. Большое, громкое и очень уютное.
И они сидели на спине у Бормотуна, слушали его храп, смотрели на звёзды и знали, что теперь всё будет хорошо.
Потому что иногда, чтобы кого-то спасти, достаточно просто сказать: «Ты нужен». Или нарисовать карту. Или войти в чужой сон и протянуть лапу.
«Самый надёжный компас не тот, что показывает север, а тот, что показывает путь домой — даже если этот дом дрожит от чьего-то богатырского храпа».
