Глава 1. Неправильный огонь
В самой высокой, самой острой и самой неприступной горе, которую местные жители называли Пиком Вечного Эха, жила семья драконов. Это была очень уважаемая, древняя и, по меркам драконьего племени, практически идеальная семья.
Главу семейства звали Углебойн. Из его ноздрей валил густой черный дым, а когда он чихал, с соседних склонов сходили небольшие лавины. Его жена, Скарлетта, могла выдохнуть струю пламени длиной в пятьдесят шагов, способную расплавить даже горный хрусталь. Старший сын, Грохотун, тренировал голосовые связки так, что от его утреннего рыка осыпалась штукатурка в деревне у подножия горы.
А младшего сына звали Фиалка.
Имя ему дала мама. Скарлетта была драконом сентиментальным. Когда-то давно, пролетая над Южными болотами, она увидела крошечный фиолетовый цветок, пробившийся сквозь серый мох. Он был настолько хрупким и одиноким, что Скарлетта, вместо того чтобы испепелить его (как предписывал драконьий этикет), аккуратно подула на него теплым воздухом, чтобы согреть. С тех пор слово «фиалка» стало для нее синонимом чего-то невероятно нежного.
Фиалка родился совсем не таким, как его братья.
Его чешуя была не угольно-черной или багровой, а нежно-лавандовой, с перламутровым отливом. Она не звенела, как броня, а тихо шелестела, словно сухие листья. Но главное — его огонь.
Первый раз Фиалка попытался выдохнуть пламя в пять лет. По традиции, папа Углебойн вывел его на самый высокий уступ, откуда открывался вид на Великую Каменистую Пустошь.
— Итак, сын, — пророкотал Углебойн, пуская из ушей колечки дыма. — Сосредоточься. Вспомни самое злое, что есть на свете. Вспомни мокрые ноги. Вспомни холодный камень. Вспомни, как пахнет мокрая овца. А теперь — рычи!
Фиалка зажмурился. Он представил мокрую овцу. Она стояла под дождем, жалкая, с прилипшей к бокам шерстью. Фиалке стало ее так жалко, что вместо огненного столба из его пасти вырвалось густое, теплое облачко. Облако долетело до края уступа, пролилось коротким, но очень обильным дождем, и прямо в расщелине камня мгновенно проклюнулся крошечный зеленый росток.
Углебойн поперхнулся собственным дымом. — Это что такое?! — взревел он. — Сын благородного рода! Наследник Пика Вечного Эха! Ты только что полил камень! Полил, понимаешь?! Как будто ты не дракон, а старая лейка садовника!
С того дня жизнь Фиалки превратилась в сплошное испытание.
Братья не брали его играть в «Спали деревню» (любимая забава юных драконов, где нужно было, пролетая над макетами, оставлять на них ровные подпалины). — От него только сырость, — фыркал Грохотун. — Он нам все поле зальет, и мячик заржавеет.
Папа заставлял Фиалку часами стоять перед зеркалом и рычать на собственное отражение. — Ты должен выглядеть устрашающе! — командовал Углебойн. — Ты должен хотеть золота! Ты должен хотеть сжечь! Что у тебя в глазах? Почему там ромашки?!
Фиалка честно пытался. Он надувал щеки, краснел, скрипел зубами. Он представлял, как плавит золото, как превращает в пепел вековые дубы. Но чем больше он злился, тем слабее становился его жар. А когда он пытался думать о золоте, ему почему-то представлялись только желтые одуванчики. В итоге из его пасти вырывался либо легкий сквозняк, либо сноп разноцветных искр, которые, падая на пол, прорастали крошечными грибами-дождевиками.
Глава 2. Изгнание
Когда Фиалке исполнилось сто лет (по драконьим меркам — самый расцвет юности), случился Большой Смотр Племени. Раз в сто лет драконы со всех концов света слетались на Плато Красного Пепла, чтобы похвастаться силой.
Там был дракон, который плавил взглядом базальт. Была драконесса, чье дыхание превращало песок в стекло. Был даже один старичок, который умел дышать огнем задом наперед.
Настала очередь Фиалки. Он вышел в центр круга, под тяжелыми, насмешливыми взглядами тысячи пар драконьих глаз. Углебойн стоял поодаль, скрестив лапы на груди, и смотрел в небо с видом мученика.
— Ну же, мальчик, — ласково, но с явной угрозой прошипел старейшина племени, чья чешуя напоминала застывшую магму. — Покажи нам, на что способен род Пика Вечного Эха. Сожги что-нибудь. Вот, например, старый пень.
В центре круга действительно лежал сухой, мертвый пень.
Фиалка закрыл глаза. Он понимал: если он снова выпустит дождевое облако или, того хуже, вырастит цветок, отец этого не переживет. Это будет конец их роду. Позор, который не смоют даже столетия.
Он собрал всю свою волю, всю свою драконью гордость. Он представил самое страшное. Он представил, как огонь уничтожает библиотеку. Как горят книги. Как корчатся страницы.
Фиалке стало так невыносимо больно от этой мысли, что его лавандовая грудь задрожала. Он открыл пасть.
Вместо ревущего пламени, которого ждал весь Плато Красного Пепла, из его глотки вырвался мягкий золотистый свет. Он окутал старый пень, словно утреннее солнце. А затем произошло немыслимое.
Прямо из трухлявого дерева пробились зеленые побеги. Они росли с невероятной скоростью, на глазах у ошеломленной толпы. Побеги сплетались в стебли, стебли покрывались листьями, а на верхушках, прямо из пепла, распустились огромные, сияющие в сумерках цветы. Они были всех оттенков радуги: от глубокого синего до ослепительно белого. Пень превратился в цветущую клумбу, от которой по всему плато начал разливаться сладкий, медовый аромат.
На секунду толпа замерла. А потом раздался смех. Это был не добрый смех. Это был грохочущий, уничижительный хохот тысячи драконов. Камни под их лапами дрожали.
— Садовод! — ревел кто-то. — Он Флоровод! — Лужайка с крыльями! — вторил другой. — Углебойн, твой сын — гербарий! — проскрипел старейшина. — Убирайтесь. Оба. Чтобы духу вашего на Плато не было, пока он не научится хотя бы поджаривать мошкару. Ты позоришь пепел, под которым мы спим!
Углебойн подошел к Фиалке. Его глаза, обычно горевшие, как угли в кузнечном горне, потухли. — Уходи, — тихо сказал он, не глядя на сына. — Ты не дракон. Драконы несут разрушение. Ты несешь… клумбы. Мне стыдно. Лети на край света. И не возвращайся, пока в тебе не проснется хоть капля нормального, здорового испепеления.
Фиалка опустил голову. Его перламутровая чешуя потускнела от горя. Он молча поклонился отцу, развернул свои огромные, но кажущиеся такими бесполезными крылья и полетел прочь, на север, куда не залетал ни один уважающий себя дракон.
Глава 3. Долина Семи Ветров
Фиалка летел три дня и три ночи. Он пересек Мертвые леса, переплыл Кисельное море (которое от его случайного чиха покрылось цветущими кувшинками) и наконец приземлился в месте, которое местные (а местных там было всего трое: старый ворон, хромой заяц и еж-путешественник) называли Долиной Семи Ветров.
Это было суровое место. Земля здесь была серой, спрессованной и твердой, как черепаший панцирь. Ветер дул постоянно, сдувая любую попытку жизни пробиться наружу. Деревья здесь росли боком, трава была короткой и жесткой, а солнце казалось тусклым фонарем.
— Местечко что надо, — пробурчал Фиалка, падая на плоский валун. — Даже жечь нечего. Сплошная тоска.
Он решил, что останется здесь навсегда. Будет лежать на камне, смотреть в серое небо и медленно превращаться в такой же серый валун.
На третий день его одиночества начался шторм. Ветер выл так, что, казалось, сдирает кожу. С неба посыпался не то крупный дождь, не то мелкий град.
Фиалка заполз в свою новую пещеру (она была сырой и неуютной, пахла плесенью, а не серой) и свернулся клубком. В дальнем углу пещеры что-то хрустнуло. Фиалка лениво дыхнул в ту сторону теплым воздухом, чтобы разглядеть.
Луч его «неправильного» огня упал на кучу старого хлама. Среди камней и сухой земли лежал мешочек из дубленой кожи. Фиалка ткнул его когтем. Мешочек развязался, и на серый пол пещеры высыпались семена. Они были странные: одни круглые, как бисер, другие плоские, с пушистыми белыми хохолками, третьи — твердые и блестящие, как галька.
— Трава какая-то, — равнодушно сказал Фиалка. — Хотя, в этой пустыне даже трава была бы кстати. А то сидишь тут, как крот в погребе.
Ему стало скучно. Он взял одно семечко, похожее на крошечную луковичку, положил его на ладонь и дыхнул на него. Совсем чуть-чуть, самым кончиком пламени. Ровно тем теплом, которым его мама когда-то грела цветок на болоте.
Семечко в его ладони дрогнуло. Треснула тонкая скорлупка, и показался белый, жадный корешок.
Фиалка удивился. Он подошел к выходу из пещеры. Земля снаружи была твердой, как камень. Он когтем процарапал в ней узкую бороздку, положил туда проснувшееся семечко и аккуратно присыпал серой пылью. Снова дыхнул — уже на саму землю, чтобы согреть ее.
Он не знал, что делает. Он просто развлекался.
Через час, выглянув из пещеры, он ахнул.
Там, где он посадил семечко, из земли пробился росток. Он рос на глазах, толстея и наливаясь соком. Через два часа это был уже куст. А к вечеру на кусте распустились цветы. Огромные, с лепестками цвета закатного неба, которые тихонько звенели на ветру, как маленькие колокольчики.
Фиалка подошел к кусту и осторожно потрогал его когтем. Куст не засох. Наоборот, от него исходило такое уютное тепло, что ледяной ветер Долины Семи Ветров, долетая до цветов, словно спотыкался и становился мягче.
Глава 4. Первый сад
Фиалка потерял покой.
Он забыл про свою тоску. Он перетащил из пещеры весь мешок с семенами. Всю ночь, пока бушевал шторм, он ползал по серой долине. Он рыл когтями ямы, опускал туда семена и дышал на них.
Он экспериментировал. На семечко подсолнуха он дышал жарко и долго — и к утру из земли торчал росток высотой в три драконьих хвоста, хотя солнца еще не было. На крошечные семена фиалок (настоящих, темно-фиолетовых) он дышал едва-едва, почти неощутимо — и они проклюнулись бархатным ковром прямо на его собственном плоском хвосте, пока он задремал от усталости.
К рассвету Долина Семи Ветров изменилась до неузнаваемости.
Серая пустошь превратилась в пестрое лоскутное одеяло. Там, где Фиалка выдохнул слишком много радости, выросли гигантские золотые шары, тянувшиеся к тусклому небу. Где он грустил, посадив семена, выросли синие ирисы, похожие на задумчивые глаза. Где он вспоминал маму, пробились те самые, нежно-фиолетовые цветы.
Ветер, который раньше просто выл и гонял пыль, теперь запутывался в стеблях. Он дул сквозь гигантские колокольчики, и над долиной поплыла тихая, переливчатая мелодия.
Фиалка стоял посреди своего сада, перемазанный землей с головы до кончика хвоста, и впервые в жизни чувствовал себя не неправильным, а огромным. Его лавандовая грудь распирало от такого счастья, что он не выдержал и издал звук. Это был не рев. Это был тихий, вибрирующий от переполняющих чувств гул, от которого с ближайших скал мягко осыпались не камни, а прошлогодние сухие листья.
— Ого, — сказал кто-то за его спиной.
Фиалка резко обернулся, готовясь спрятать сад (мало ли, вдруг это Углебойн выследил его, чтобы окончательно опозорить).
На большом камне сидел тот самый хромой заяц. Он опирался на самодельный костылик из ветки. — Я думал, — продолжил заяц, почесывая ухо, — что драконы только умеют делать из пейзажей шашлык. А ты, я смотрю, ландшафтный дизайнер.
— Я не знаю, кто это, — смутился Фиалка. — Я просто… сажал. Тут было очень серо. И ветрено. У тебя ухо отморозит.
— Оно у меня отморожено еще в позапрошлом году, — отмахнулся заяц, спрыгивая с камня. — Я — Прыг. А тебя как звать, садовник? — Фиалка, — совсем тихо ответил дракон. — Самое то, — кивнул заяц. — Слушай, Фиалка. У меня за холмом нора. Но там сыро, и крыша течет. А у тебя тут… тепло. И красиво. Можно я тут травку пожую? Она у тебя, небось, сладкая.
Фиалка смутился еще больше. — Жуй, конечно. Только корни не выдирай.
К полудню к ним присоединился ворон. Он сел на нос Фиалке (дракон замер, боясь дыхнуть) и хрипло каркнул: — Кар-кар-акция! Недвижимость! Лучший вид в долине! Пять золотых за место на ветке! — У меня нет золота, — испугался Фиалка. Ворон был старым, облезлым и выглядел как налоговый инспектор. — Золото — прах, — важно сказал ворон. — Меня зовут Кар. Я буду твоим пресс-секретарем. Кто-то же должен рассказывать миру, что у нас тут не просто клумба, а Эдем.
Глава 5. Слава
Слухи разносятся быстрее ветра, особенно если этим ветром управляет старый ворон с хорошо подвешенным языком.
Кар оказался гениальным менеджером. Он летал в соседние деревни, которые находились за перевалом, и кричал на рыночных площадях: — Слыхали?! В Долине Семи Ветров завелся дракон! Да-да, настоящий! Огромный! С зубами! Но он никого не жрет! Он жрет… удобрения! И выдает на-гора орхидеи размером с корову! Езжайте, пока не завяло! Вход — три куриных яйца или кусок сыра!
Первой пришла бабка Аграфена из деревни Большие Овраги. Она была глуховата и подслеповата, поэтому, увидев лавандового дракона, размером с амбар, просто перекрестилась и протянула ему лукошко с клубникой. — На вот, ящерка, покушай ягодки. А то худой ты какой-то. Небось, не кормят хозяева.
Фиалка так растерялся, что вместо пламени случайно выдохнул облако пыльцы. Бабка Аграфена чихнула, рассмеялась и осталась жить в пещере рядом, заявив, что «будет присматривать за убогим, богом обиженным, но хозяйственным». Она притащила из деревни лейку (которая Фиалке была ни к чему, но очень нравилась эстетически) и старые грабли.
Потом пришли дети. Дети не боятся того, кто пахнет землей и медом. Они принесли Фиалке свои самые красивые стеклышки и гладкие камни «для украшения клумб». Фиалка сложил их в самом почетном месте — у корней гигантского подсолнуха.
А потом случилось то, чего Фиалка никак не мог предвидеть.
В Долину Семи Ветров пришла беда.
Из-за Северного хребта приползла Мгла. Это была не просто туча. Это была тяжелая, вязкая, фиолетово-черная масса, которая не несла дождя. Она несла забвение. Там, где проходила Мгла, цветы вяли за секунду, превращаясь в серый пепел. Земля трескалась. Ветер стихал, потому что Мгле не нужно было дуть — она просто поглощала звуки, свет и жизнь.
Мгла медленно, но неотвратимо ползла к Долине.
— Всё, — сказал заяц Прыг, глядя на горизонт. — Конец нашему Эдему. И моей норке конец. И бабке Аграфене с ее клубникой. Кар сидел на самой верхушке подсолнуха и молчал, что было для него крайне нехарактерно.
Фиалка посмотрел на свой сад. На бабку Аграфену, которая, несмотря на угрозу, пыталась укрыть мешок с семенами. На детей, которые не плакали, а просто крепко держались за его лапу. На заячью нору, где уже успели прорасти светящиеся в темноте грибы.
«Я дракон, — подумал Фиалка. — Углебойн был прав. Я должен что-то сжечь. Я должен защитить».
Он набрал в грудь побольше воздуха. Он вспомнил всё самое страшное, что знал: мокрые овцы, холодный камень, Мгла, забирающая свет. Он зарычал так, как не рычал никогда в жизни.
Из его пасти вырвался огонь.
Но это был не тот огонь, которым плавят базальт. Это был его огонь. Огромный, ослепительно золотой столб света, смешанного с миллионами крошечных, сияющих искр-семян.
Фиалка ударил этим столбом прямо в надвигающуюся Мглу.
Глава 6. Битва за свет
Мгла и Огонь Фиалки встретились.
Мгла зашипела. Она попыталась поглотить свет, как делала это всегда. Но свет Фиалки был живым. Там, где Мгла касалась золотых искр, они не гасли. Они впивались в черную пустоту, и внутри этой пустоты мгновенно взрывались бутоны.
Мгла отступила на шаг. Она не понимала, как бороться с огнем, который не уничтожает, а созидает.
Фиалка пошел в наступление. Он бил пламенем, выдыхая не ярость, а абсолютную, концентрированную любовь к каждому цветку в своей долине, к каждому камню, к бабке Аграфене, которая в этот момент крестила его дрожащей рукой, и к хромому зайцу Прыгу, который, забыв про костыль, прыгал на трех лапах и кричал: «Дави её, гербарий!».
Фиалка танцевал в небе. Его крылья поднимали вихри, в которых кружились семена одуванчиков. Он выдыхал свет, и Мгла отступала, оставляя за собой не выжженную пустыню, а ковер из изумрудной травы.
Но Мгла была древней и огромной. Она поняла, что силой дракона не взять. Она сменила тактику. Она ударила холодом.
Температура упала мгновенно. Дыхание Фиалки стало превращаться в пар. Золотые искры замерзали на лету, падая на землю стеклянными бусинами. Цветы в долине начали покрываться инеем.
— Я не могу… — прохрипел Фиалка, чувствуя, как леденеет его лавандовая чешуя. — Слишком холодно. Тепло кончилось.
Он опустился на колени посреди своего замерзающего сада. Мгла нависла над ним, готовая поглотить его целиком.
И тогда Фиалка сделал то, чего не делал ни один дракон в истории.
Он не стал дышать огнем наружу.
Он развернул свою голову, открыл пасть и выдохнул всё свое пламя. Всё свое тепло. Всю свою жизнь. Себе под ноги. Прямо в центр своей корневой системы.
Это не был взрыв. Это была вспышка абсолютного, тихого тепла.
Лавандовая чешуя Фиалки стала прозрачной, как тонкое стекло, а потом осыпалась на землю мириадами блестящих осколков. Фигура дракона исчезла.
Но там, где он стоял, из самой земли ударил гейзер. Это был не гейзер кипятка. Это был гейзер чистого, жидкого солнечного света.
Свет ударил прямо в брюхо Мгле.
Раздался звук, похожий на звон лопнувшей струны вселенной. Мгла, которая тысячи лет бродила по миру, питаясь тьмой, не смогла выдержать такого количества жизни. Она вспыхнула изнутри миллиардами невидимых спор и растаяла, пролившись на землю коротким теплым грибным дождем.
Глава 7. Весна
Когда жители долины открыли глаза, Мглы не было. Небо было пронзительно-синим, каким оно не бывало в этих краях уже сотню лет.
А посреди сада стоял Фиалка.
Его чешуя больше не была лавандовой. Она стала прозрачной, как горный хрусталь, и внутри каждой чешуйки теперь пульсировал теплый золотистый свет. Он больше не дышал дымом. От него пахло озоном, медом и влажной землей после дождя.
Он посмотрел на свои лапы. Он был жив. Но он чувствовал себя иначе. Легче.
— Это что же получается, — пробормотала бабка Аграфена, выбираясь из погреба. — Ты себя на запчасти разобрал, чтобы грядки не померзли? — Я просто… согрел корни, — смущенно ответил Фиалка. Голос его стал звучать как перезвон хрустальных колокольчиков.
Заяц Прыг подошел к нему и потерся о новую, прозрачную лапу. — Ну ты и чудак, — сказал он, и в глазах его стояли слезы. — Самый неправильный дракон на свете. Самый лучший.
Ворон Кар, который от пережитого стресса временно потерял голос и только сипел, спикировал Фиалке на спину. — Заголовок для Дзена, — просипел он. — «Дракон спас долину, перейдя на экологически чистый источник питания. Репортаж с места событий».
С того дня Долина Семи Ветров перестала быть серой.
Фиалка больше не нуждался в том, чтобы рыть ямы когтями. Теперь ему достаточно было просто пролететь над землей, и в его воздушном следе мгновенно распускались цветы. Он стал сердцем этой долины.
Углебойн узнал обо всем через год. Ворон Кар, восстановив голос, полетел на Пик Вечного Эха, чтобы продать старейшинам «эксклюзивный репортаж».
Углебойн прилетел в Долину Семи Ветров в самую грозу. Он ожидал увидеть пепелище, о котором трубили другие драконы, узнавшие о «выжившем из ума родственнике».
Вместо пепелища он увидел рай.
Его сын, прозрачный и светящийся, играл в догонялки с зайцем Прыгом среди гигантских ромашек. Бабка Аграфена вязала венок из вьюнков и пыталась надеть его на рог Углебойна. Вокруг пели птицы, которых здесь отродясь не было, а воздух был таким сладким, что у старого дракона, привыкшего к сере, закружилась голова.
— Папа, — Фиалка подлетел к нему, сияя. — Смотри, у меня тут выросла каменная роза! Я ее посадил в трещину у тебя на чешуе, пока ты спал. Тебе идет.
Углебойн посмотрел на крошечный цветок, распустившийся прямо у него между бровей. Он хотел зарычать. Он хотел сказать: «Убери эту дрянь, это негигиенично!». Он хотел напомнить про честь рода, про испепеление и про мокрых овец.
Но он открыл пасть, и вместо рыка оттуда вырвалось только тихое, удивленное «кха». А затем старый, суровый Углебойн, чей хвост мог сносить деревни, вдруг неуклюже сел на поляну, вытянул шею и позволил бабке Аграфене вплести в его жесткие, как проволока, усы, ромашку.
— Земля сегодня хорошая, — сказал он хрипло, глядя на сад. — Жирная. — Я поливал, — гордо ответил Фиалка.
