Старушку в деревне называли просто — Тётка Марфа. Никто уже не помнил, сколько ей лет. Казалось, она была всегда: сидела на покосившемся крыльце своего дома у самого леса, вязала длинными узловатыми пальцами и смотрела вслед каждому, кто проходил мимо.
Дети её боялись. Взрослые — тоже, но скрывали это. Говорили, что раньше Марфа была красивой женщиной. Муж у неё пропал зимой в лесу, сын утонул в реке, а после этого она будто высохла изнутри. Перестала ходить в церковь, почти не разговаривала и начала собирать по деревне чужие вещи. У кого варежка пропадёт, у кого фотография, у кого детская игрушка. Люди ругались, но никто не решался идти к ней домой. Потому что по ночам из её окон доносился шёпот.
Не один голос. Много.
Я приехал в ту деревню к бабушке на лето, когда мне было пятнадцать. Тогда я ещё не верил ни в призраков, ни в проклятия. С друзьями мы только смеялись над местными страшилками.
— Если такой смелый, сходи к Марфе, — сказал мне однажды Пашка.
— И что?
— Возьми что-нибудь с её крыльца. Только ночью.
Конечно, я согласился. В тот вечер стояла липкая жара. Даже собаки молчали, будто чувствовали что-то нехорошее. Я дождался полуночи и пошёл к дому Марфы через пустую улицу.
Дом её стоял отдельно, почти у самого леса. Окна были тёмные, только внутри иногда мелькал слабый красноватый свет.
Когда я подошёл ближе, то услышал странный звук. Будто кто-то тихо скребётся ногтями по дереву.
Я остановился у калитки. Она сама медленно открылась с протяжным скрипом.
Внутри двора пахло сыростью и чем-то тухлым. На крыльце стоял старый детский ботинок. Маленький, грязный.
«Заберу его и уйду», — подумал я.
Но в этот момент дверь дома приоткрылась. Совсем чуть-чуть. Из темноты показался глаз. Мутный, белёсый.
И голос:
— Зачем пришёл?
У меня всё внутри сжалось, но убежать было стыдно.
— Просто… проверить хотел.
Старуха долго молчала. Потом дверь открылась шире.
— Тогда заходи.
Не знаю, почему я вошёл. Внутри дом оказался намного больше, чем выглядел снаружи. Узкий коридор уходил куда-то в темноту. На стенах висели старые фотографии людей. Десятки фотографий. Некоторых я узнавал. Соседи. Жители деревни. И почти у всех глаза были выцарапаны.
Марфа медленно шла впереди, шаркая тапками.
— Люди забывают, — сказала она хрипло. — А вещи помнят.
Она привела меня в комнату. Там стояли часы. Огромные старые часы без стрелок.
Но самое страшное было не это. На полу сидели люди. Человек пять или шесть. Сначала я подумал, что это куклы. Пока один из них не поднял голову. Это был дядя Витя — местный рыбак, пропавший прошлой осенью. Лицо серое, губы чёрные, глаза пустые. Он медленно открыл рот:
— Не уходи…
Я попятился. Марфа улыбнулась. И я впервые увидел её зубы — длинные, острые, будто у зверя.
— Они все сначала хотели уйти, — прошептала она. — А потом остались.
В комнате запахло болотом. Стены будто начали дышать. Люди на полу зашевелились. Кто-то захрипел. Кто-то заплакал. Я рванул к двери.
Но коридор стал другим — длиннее, темнее. Фотографии на стенах теперь шептались. Настоящими голосами.
— Останься…
— Не уходи…
— Она одна не любит…
Я бежал, не разбирая дороги, пока не увидел входную дверь. Выскочил наружу и помчался через двор.
За спиной скрипело крыльцо. Но хуже было другое. Я слышал медленные шаги. Марфа не бежала. Она просто шла.
И всё равно становилась ближе.
Я влетел домой к бабушке и захлопнул дверь. Всю ночь просидел без сна. А утром деревня гудела. Тётка Марфа умерла.
Соседка нашла её ночью на крыльце. Старуха сидела в кресле и улыбалась. Все облегчённо вздохнули. Кроме меня. Потому что перед смертью она успела кое-что сказать. Всего одну фразу.
«Теперь он будет сторожить дом».
Через неделю я уехал из деревни.
С тех пор прошло десять лет. И всё это время мне снится один и тот же сон.
Старый дом у леса. Тёмный коридор. Фотографии на стенах. И пустое место среди них. Для моей фотографии.
А вчера ночью кто-то тихо постучал в окно. Три раза. Я выглянул — никого. Только на подоконнике лежал детский грязный ботинок.
