Directive 8020: Свидетель Психолог Лейла Хаким — единственный член экипажа, у которого отсутствует ген эмпатии. Пока остальные впадают в панику, сходят с ума от голосов Нароста, она остаётся холодной. Но когда выясняется, что «Коринф» специально создал её такой, чтобы наблюдать за страхом других как за экспериментом, она впервые чувствует… ярость.
«Вы думаете, быть бесчувственным — это благословение? Нет. Это проклятие. Я смотрю на то, как вы умираете, и не могу заплакать. Я вижу, как Нарост пожирает вас заживо, и моё сердце не бьётся быстрее. Я — идеальный свидетель вашей боли. И именно поэтому «Коринф» меня создал».
Лейла Хаким записывала показания пульса у Марко Рейеса. Прибор показывал 142 удара в минуту. У неё самой — 62.
— Тебе не страшно? — спросил Марко, дрожа. Его руки тряслись так сильно, что он пролил воду из стакана.
— Нет, — ответила Лейла. — Мне никогда не страшно.
— Это ненормально.
— Знаю.
Она знала это с детства. Или с того момента, как «Коринф» имплантировал ей фальшивое детство. Она никогда не плакала, когда другие дети плакали. Никогда не смеялась над шутками. Никогда не влюблялась. Её мозг был идеальным аналитическим инструментом, лишённым эмоциональных помех.
Она думала, что это врождённая особенность. Ошибка сборки.
Но потом она нашла файлы.
— Расскажи, что ты чувствуешь, — сказала она Марко, продолжая запись. Голос был ровным, как у робота.
— Я чувствую… что мы умрём. Все. Этот Нарост под землёй… он слушает нас. Он знает, где мы. Я слышу его ночью.
— Что именно ты слышишь?
— Голоса. Не его. Тех, кто был до нас. Предыдущие партии. Они кричат. Они говорят, что мы следующие.
Лейла кивнула и записала: «Субъект 13-05-МР, уровень тревоги 9 из 10, слуховые галлюцинации, прогноз отрицательный».
— Ты не слышишь их? — спросил Марко.
— Нет.
— Почему? Ты что, железная?
— Возможно.
Она встала и вышла из лазарета. Марко остался один, свернувшись калачиком на койке. Лейла не обернулась. Она никогда не оборачивалась.
В командном отсеке капитан Веласкес обсуждала с Сэмом план эвакуации. «Кассиопея» разбилась три дня назад, и с каждым часом ситуация ухудшалась. Двое уже были мертвы. Трое — в лазарете с симптомами острой психотической реакции.
— Как он? — спросил Сэм, увидев Лейлу.
— Марко? Плохо. Я рекомендую изолировать его от остальных. Его паранойя может быть заразной.
— Ты говоришь о человеке, а не о вирусе.
— Психические расстройства тоже распространяются. В замкнутом пространстве, в условиях стресса — особенно.
Сэм посмотрел на неё с неприязнью. Она привыкла к этому взгляду. Её называли «холодной сукой», «роботом», «бесчувственной тварью». Ей было всё равно. Не потому, что она умела скрывать эмоции, а потому, что их действительно не было.
— Хорошо, — сказал капитан. — Переведи Марко в изолятор. И продолжай наблюдение.
— Есть.
Она развернулась и пошла выполнять приказ.
Этой ночью Лейла не спала. Она сидела в своей каюте, просматривала записи наблюдений за последние семьдесят два часа. Пульс, давление, уровень кортизола, частота морганий, микровыражения лица. Она фиксировала всё, записывала в таблицы, искала закономерности.
Экипаж распадался. Чарльз начал разговаривать сам с собой. Прия видела мёртвых детей в коридорах. Ахмед отказывался выходить из инженерного отсека, утверждая, что двигатели «шепчут ему инструкции».
Лейла записывала, анализировала, прогнозировала. Через две недели, по её расчётам, лишь трое сохранят дееспособность. Через месяц — ноль.
Она не чувствовала страха. Ни за себя, ни за них. Она чувствовала только холодное удовлетворение от точности своих прогнозов.
«Я хороший психолог, — подумала она. — Потому что мне не мешают чувства».
Но это была неправда. Она была хорошим психологом, потому что её сделали таким.
На пятый день после посадки Лейла спустилась в подземный комплекс. Капитан приказала обследовать нижние уровни — датчики фиксировали аномальные биосигналы. С ней пошли Дмитрий и Лена.
Они нашли помещение, которого не было на картах. Маленькая комната, стены которой были покрыты символами, похожими на генетические последовательности. В центре — терминал, всё ещё работающий.
— Это не древняя цивилизация, — сказала Лена, всматриваясь в экран. — Это база данных «Коринфа». Они оставили её здесь для следующей партии.
— Для нас, — поправил Дмитрий.
Лейла подошла к терминалу. На экране был список файлов. Папка за папкой, каждая с номером цикла.
Цикл 1. Цикл 2. Цикл 3. Цикл 12. Цикл 13.
Она открыла папку «Цикл 13» и увидела своё имя. Субъект 13-09-ЛХ. Протокол: Свидетель.
— Что это? — спросила Лена, заглядывая через плечо.
Лейла открыла файл. Там было подробное описание её генетической модификации. Удалён ген COMT (отвечает за обработку дофамина). Удалён ген MAOA (связан с агрессией и эмпатией). Модифицированы рецепторы окситоцина. Полностью подавлена миндалевидное тело — центр страха и тревоги.
«Задача: фиксировать эмоциональные реакции остальных членов экипажа в условиях сверхвысокого стресса. Субъект не должен испытывать собственных эмоций, чтобы не искажать данные. Субъект не должен знать о своей модификации, чтобы сохранить чистоту эксперимента».
— Меня создали как камеру, — сказала Лейла. — С ручкой и блокнотом.
Она не могла заплакать. Но впервые в жизни её пульс подскочил до 90.
— Лейла… — Лена взяла её за руку. — Мне так жаль.
— Не жаль. У тебя нет причин жалеть. Я не страдаю. Я не могу страдать.
— Но ты же человек.
— Нет. — Лейла посмотрела на свои руки. — Я инструмент.
Она закрыла файл и вышла из комнаты. Дмитрий и Лена переглянулись, но не пошли за ней.
Лейла поднялась на поверхность, села на красную скалу и уставилась в багровое небо. Впервые в жизни она не знала, что делать. Её аналитический модуль работал в штатном режиме, но выдавал сообщение об ошибке: «Цель не определена».
Она была создана для наблюдения. Наблюдение было её смыслом. Но теперь она знала, что наблюдает за собственной смертью — и за смертью людей, которых никогда не сможет полюбить, потому что её лишили способности любить.
И где-то там, на Земле, доктор Элис Моримото и её коллеги пили кофе и смотрели на показатели Лейлы, радуясь чистым данным.
— Я не заплачу, — сказала Лейла ветру. — Я не закричу. Я не ударю кулаком в стену. Но я сделаю кое-что другое.
Она достала планшет и начала писать отчёт. Не для «Коринфа» — для себя. Она описывала каждую эмоцию, которую видела у других, и пыталась понять, что она значит. Страх. Гнев. Любовь. Надежда. Она знала их определения из учебников, но никогда не чувствовала.
«Страх — это учащение пульса, расширение зрачков, выброс адреналина. Но для Марко страх — это дрожащие руки и молитвы богу, в которого он не верит. Для Чарльза — это разговоры с мёртвой дочерью. Для Прии — это слёзы, которые не прекращаются даже во сне».
Она писала и писала, пока небо не начало светлеть. А когда рассвело, она поняла, что хочет сделать.
Не для «Коринфа». Для себя.
— Я научусь чувствовать, — сказала она. — Наблюдая за вами. Как ребёнок учится говорить, подражая взрослым.
Через два дня капитан Веласкес сошла с ума. Это случилось внезапно — утром она была спокойна и собранна, а в обед начала кричать, что на стенах — лица. Она выхватила пистолет и направила его на Лену.
— Не двигайся, — сказала Веласкес. — Ты не настоящая. Ты — Нарост.
— Капитан, опустите оружие, — попытался Сэм.
— Я вижу твоё лицо, Лена. Оно плавится. Ты — одна из них. Из тех, кто был до нас.
Лена замерла. Глаза Веласкес были безумными — зрачки расширены, взгляд блуждает.
Лейла стояла в углу и наблюдала. Её пульс — 62. Давление — 110 на 70. Она была спокойна, как удав.
Но она вспомнила файлы. Вспомнила, как выглядит страх. Как выглядят слёзы. Как выглядит жертвенность.
— Капитан, — сказала она, шагнув вперёд.
— Не подходи!
— Я не Нарост. Я — психолог. Помните? Вы сами назначили меня следить за психическим состоянием экипажа. Сейчас ваше состояние — критическое. Вам нужна помощь.
— Ты врёшь! Ты — такая же, как они!
— Проверьте. Нарост не может прикоснуться к металлу. Возьмите мою руку. Если она холодная — значит, я настоящая.
Лейла протянула руку. Веласкес колебалась секунду, потом медленно коснулась её пальцев. Ладонь Лейлы была холодной, как лёд. Но не потому, что она была Наростом — потому что у неё было низкое давление и плохое кровообращение.
— Холодная, — прошептала Веласкес. — Ты не Нарост.
— Я не Нарост. А теперь отдайте мне пистолет.
Веласкес опустила оружие. Лейла забрала его, отдала Сэму.
— Отведите капитана в лазарет, — сказала она. — И привяжите к койке. Она опасна для себя и для других.
— Откуда ты знаешь, что делать? — спросил Сэм.
— Я психолог, — ответила Лейла. — Это моя работа.
Но внутри неё что-то изменилось. Впервые в жизни она сделала не то, что предписывал протокол. Она солгала капитану. Не ради данных — ради спасения Лены. И когда она увидела, что Лена жива и невредима, она почувствовала… тепло.
Не любовь. Ещё нет. Но что-то, что могло бы стать любовью, если бы у неё был соответствующий ген.
— Спасибо, Лейла, — сказала Лена, подходя к ней.
— Не за что. Это моя работа.
— Ты спасла мне жизнь. Это не работа. Это поступок.
Лейла не нашлась, что ответить. Она просто кивнула и вышла.
В следующие дни Лейла изменила своё поведение. Она по-прежнему вела записи, по-прежнему анализировала данные, по-прежнему оставалась спокойной в хаосе. Но теперь она делала это не для «Коринфа». Она делала это, чтобы помочь.
Она сидела с Чарльзом, когда тот плакал по дочери, и не говорила «всё будет хорошо» — она говорила «расскажи мне о ней». Она держала Прию за руку, когда той снились кошмары. Она даже нашла для Марко занятие — разборка сломанных датчиков, чтобы он не сидел без дела и не сходил с ума от паранойи.
— Ты изменилась, — сказал Сэм однажды.
— Нет. Я просто начала использовать свои навыки иначе.
— Раньше ты была как… машина.
— Я и была машиной. Возможно, до сих пор остаюсь. Но машина может быть полезной. Или вредной. Я выбираю быть полезной.
Сэм улыбнулся. Впервые она видела его улыбку. И тоже почувствовала что-то тёплое.
«Это радость?» — подумала она. — «Кажется, да».
Но настоящий экзамен ждал её впереди.
На двенадцатый день Нарост атаковал лагерь. Чёрные щупальца поднялись из земли в трёх местах одновременно, пробили герметизацию жилого модуля, утащили Хироми в темноту. Крики были ужасными.
Лейла стояла в коридоре и видела панику. Сэм пытался отстреливаться. Лена вытаскивала раненых. Марко забился в угол и плакал.
— Помоги! — закричал Сэм. — Делай что-нибудь!
Лейла посмотрела на щупальца, на кричащих людей, на кровь на полу. Её пульс — 65. Давление — 112 на 72. Она была абсолютно спокойна.
Но она вспомнила, как выглядит смелость. Как выглядит жертвенность. Как выглядят слёзы.
Она шагнула вперёд.
— Отойдите от щупальцев, — сказала она. — Они реагируют на тепло и вибрацию. Чем больше вы кричите и двигаетесь, тем активнее они становятся.
— Откуда ты знаешь?! — закричал Сэм.
— Я наблюдала. Анализировала. В предыдущих циклах — в файлах — есть данные.
Она подошла к щупальцу вплотную. Оно замерло, повернулось к ней.
— Я не боюсь тебя, — сказала она. — У меня нет страха.
Щупальце медленно отползло. Лейла шагнула за ним.
— Что ты делаешь?! — закричала Лена.
— Иду в центр. Я хочу поговорить с Наростом.
— Ты с ума сошла!
— Возможно. Но если я права, я смогу его остановить. Если нет… вы хотя бы будете знать, что не работает.
Она исчезла в темноте туннеля. Сэм и Лена смотрели ей вслед, не в силах двинуться.
Лейла шла долго. Час, два, три. Щупальца расступались перед ней, как море перед Моисеем. Она не чувствовала страха, но чувствовала что-то новое — любопытство, смешанное с решимостью.
В центре подземного комплекса была огромная полость, стены которой пульсировали чёрным светом. В центре — нечто, похожее на мозг. Нервные волокна толщиной в руку тянулись во все стороны.
— Ты Нарост? — спросила Лейла.
Тишина. Потом — голос. Не один, тысячи. Шёпот, который превращался в слова.
«Ты не боишься».
— Нет. У меня нет страха.
«Ты странная. Все остальные кричали. Плакали. Умирали. А ты — спокойна».
— Я не такая, как остальные. Меня создали без эмоций.
«Зачем?»
— Чтобы наблюдать. Чтобы записывать. Чтобы отправлять данные на Землю.
«И ты отправляла?»
— Раньше — да. Теперь — нет.
«Почему изменила?»
— Потому что данные не важны. Важны люди, которые умирают. Я не могу их спасти — у меня нет рук, нет силы, нет оружия. Но я могу перестать быть шпионом.
Нарост замолчал на долгое время. Лейла стояла и ждала. Её пульс — 62. Она не нервничала.
«Ты первая, кто пришёл не умирать, — сказал наконец Нарост. — Ты пришла говорить».
— Да. Я хочу договориться.
«О чём?»
— Вы убиваете нас, потому что не умеете говорить тише. А мы умираем, потому что не умеем слушать. Но я умею. Я создана для наблюдения. Я могу быть переводчиком.
«Переводчиком?»
— Да. Я буду слушать вас и переводить людям. А вы будете говорить тише. Мы можем сосуществовать.
Нарост снова замолчал. Потом чёрные волокна начали светлеть, превращаться в прозрачные нити.
«Хорошо. Мы попробуем».
— Спасибо.
Лейла развернулась и пошла обратно. Выход из туннеля был освещён — лагерь, люди, надежда.
Она вышла на поверхность. Сэм и Лена бросились к ней.
— Ты жива! — закричала Лена.
— Да. Я договорилась.
— О чём?
— Нарост больше не будет нападать. А мы не будем его бояться. Я буду переводчиком.
Сэм смотрел на неё с недоверием. Лена обняла её.
Лейла стояла в чужих объятиях и чувствовала тепло. Её пульс — 78. Давление — 120 на 80. Она почти чувствовала… радость.
«Кажется, я учусь», — подумала она.
И улыбнулась. Впервые в жизни.
Прошёл месяц. «Кассиопея-13» так и не взлетела, но экипаж больше не умирал. Нарост не атаковал. Лейла проводила по несколько часов в подземном комплексе, переводя беседу океана с людьми. Медленно, слово за словом, она строила мост между двумя мирами.
Она так и не обрела полную гамму эмоций. Возможно, не обретёт никогда. Но она научилась одному — выбору. Она выбрала быть не камерой, а человеком. И этого оказалось достаточно.
Капитан Веласкес пришла в себя, извинилась перед Леной и попросила Лейлу оставить её в должности. Лейла согласилась — без эмоций, но с чувством, похожим на уважение.
Чарльз перестал разговаривать с дочерью. Прия перестала видеть мёртвых детей. Марко больше не трясло по ночам.
Лейла продолжала вести записи. Но теперь отчёты шли не «Коринфу», а в личный дневник.
Первая запись в новом дневнике была короткой:
«Сегодня я улыбнулась. Это было странно. Мышцы лица сократились, уголки губ поднялись. Лена сказала, что я красивая, когда улыбаюсь. Я не знаю, красивая или нет. Но мне понравилось. Возможно, это и есть счастье».
Конец
