Директива 8020: Обратный отсчёт Земля, за десять лет до первого цикла. Инженер Давид Саркисян разрабатывает транспондеры для клонов. Но когда он узнаёт, что эти устройства убивают, он пытается остановить проект. Корпорация «Коринф» стирает ему память и делает его первым клоном. Проснувшись на Тау Кита f, он понимает: он — тот, кого должен был уничтожить.
«Я создал эту директиву. Я написал код, который убивает. А потом они стёрли мне память, сделали из меня клона и отправили умирать на ту же планету. Ирония судьбы? Нет, просто бизнес-план».
Лаборатория «Коринфа» находилась в двадцати этажах под землёй, в бывшем бункере министерства обороны, который корпорация выкупила за бесценок во время экономического кризиса. Давид Саркисян любил это место — тишину, стерильный воздух, запах озона от работающих голографических проекторов. Здесь, вдали от шума мегаполиса, он чувствовал себя творцом.
Он стоял перед голографическим чертежом транспондера и чувствовал, как у него немеют пальцы. Устройство было крошечным — размером с рисовое зерно. Оно вживлялось в позвоночник клона и выполняло две функции: передавало телеметрию на Землю и… уничтожало носителя по сигналу.
— Гениально, — сказал его начальник, доктор Элис Моримото. Она стояла у него за спиной, попивая кофе из многоразовой кружки с логотипом «Коринфа». — Ты только что решил проблему «неконтролируемого клона». Если кто-то попытается сбежать или взбунтоваться — пуф. Нет проблемы.
Давид медленно повернулся к ней. Ему было сорок два, но после двух лет работы над проектом «Кассиопея» он выглядел на все пятьдесят. Седина в висках, мешки под глазами, дрожащие руки — не от старости, от кофеина и отсутствия сна.
— Это убийство, — сказал он. — Они — живые существа. У них будут чувства, воспоминания…
— Искусственные воспоминания. Ты сам их проектировал.
— Это не имеет значения. Если я страдаю от боли — искусственная она или нет, она реальна для меня.
Элис поставила кружку на стол и подошла ближе. Ей было под шестьдесят, но пластические хирурги «Коринфа» сделали её лицо гладким, как у фарфоровой куклы. Только глаза остались старыми — серые, холодные, безжалостные.
— Давид, я понимаю твою этическую неловкость. Правда. Но давай посмотрим правде в глаза: клоны — это не люди. Это биоматериал с функцией самообучения. Их мозг эмулирует человеческое сознание достаточно хорошо, чтобы они могли выполнять сложные задачи, но это не делает их людьми.
— Чем это отличается от нас? — тихо спросил он. — Мозг — нейронная сеть. Сознание — эмерджентное свойство. Если у клона есть самосознание, если он боится смерти, если он может любить… какая разница, из пробирки он или из матки?
— Такая, что мы их создали. А значит, мы имеем право их уничтожить.
Давид посмотрел на чертёж. Зелёные линии транспондера напоминали ему паутину — красивую, смертоносную.
— Я не буду заканчивать этот проект, — сказал он.
— Тогда увольняйся. — Элис пожала плечами. — Но помни: ты подписал NDA. Если расскажешь хоть слово за пределами этой лаборатории — ты не просто потеряешь работу. Ты потеряешь жизнь. И не только свою. У тебя же есть семья? Дочь, кажется?
Давид побледнел.
— Ты не посмеешь.
— Я не посмею. Корпорация посмеет. А я просто выполняю приказы.
Она развернулась и вышла из лаборатории, оставив его одного с мерцающим чертежом и запахом озона.
Следующие три дня Давид почти не спал. Он сидел в своём кабинете, перебирал код, искал лазейки, возможности для саботажа. Он не мог остановить проект — слишком много людей зависело от «Коринфа», слишком много акционеров, слишком много военных контрактов. Но он мог сделать так, чтобы клоны имели шанс.
На четвёртую ночь он нашёл решение.
В коде транспондера был резервный канал — последовательность нейронных импульсов, которая активировала режим обслуживания. Изначально он нужен был для диагностики, но Давид понял, что может перепрофилировать его.
Он встроил в код «чёрный ход» — последовательность действий, которая отключала устройство навсегда. Достаточно было трижды моргнуть левым глазом и дважды правым в течение пяти секунд — и транспондер становился бесполезным куском пластика и металла.
— Свобода стоит трёх морганий, — прошептал он, сохраняя изменения.
Он знал, что рано или поздно это обнаружат. Но надеялся, что не сразу. Может быть, к тому времени первые клоны уже будут в космосе. Может быть, кто-то из них успеет воспользоваться его подарком.
Ошибка была глупой. Он забыл зашифровать правки. Система контроля версий зафиксировала изменение через шесть часов, а ещё через два часа на пороге его кабинета стояли двое в чёрных костюмах.
— Доктор Саркисян, — сказал первый, здоровяк с бычьей шеей. — Вас просят пройти с нами.
— Куда?
— На беседу.
Их было трое на самом деле. Третий ждал в коридоре. Давид даже не попытался бежать — куда бежать из бункера на двадцатиэтажной глубине? Он лишь попросил:
— Позвоните моей дочери. Скажите, что я задержусь.
— Обязательно, — улыбнулся второй. — Как только закончим.
Они привели его в комнату без окон. Белые стены, белый пол, белый потолок. Посередине — кресло с ремнями на подлокотниках и оголовьем, усеянным электродами.
— Знаете, что это? — спросила Элис, уже ожидавшая его внутри.
— Машина для стирания памяти, — ответил Давид. Его голос был спокоен. Он знал, чем это кончится, с того самого момента, как сохранил злополучный код.
— Не совсем. Машина для перезаписи памяти. Мы не сотрём тебя полностью — слишком ценный специалист. Мы просто… изменим пару деталей. Например, твоё имя. И убеждение, что клоны — это люди.
— Вы не сможете меня заставить поверить в обратное.
— Сможем, — Элис похлопала его по щеке. — Поверь, сможем. У нас уже есть успешный опыт. Помнишь доктора Мюллера? Того, что плакал над биореакторами? Сейчас он работает в отделе закупок и считает, что всю жизнь мечтал торговать запчастями.
Давида затрясло. Не от страха — от ярости.
— Вы — чудовища.
— Мы — реалисты. Садись, Давид. Или мы привяжем тебя силой.
Он сел сам.
Последнее, что он помнил перед тем, как электроды впились в его виски, было лицо дочери — той, которой никогда не существовало, потому что воспоминания о ней тоже были фальшивкой, имплантированной «Коринфом» для его лояльности.
Но он этого уже не знал.
Когда Давид открыл глаза, мир был другим. Он не помнил, как его зовут. Не помнил, где находится. Не помнил, зачем он здесь.
— Доброе утро, — сказала женщина в белом халате. — Как вы себя чувствуете, лейтенант?
— Лейтенант? — переспросил он. Голос был его, но слова казались чужими.
— Лейтенант Давид Саркисян. Пилот межзвёздного корабля «Кассиопея». Вы были в аварии, но теперь всё в порядке.
Авария? Он попытался вспомнить, но воспоминания были как чужие фильмы — яркие, но не свои. Он помнил, как учился в академии. Помнил, как впервые поднял челнок в воздух. Помнил, как познакомился с женой — красивой брюнеткой по имени Ирина.
Ирина. Он любил её. Он был уверен.
— Когда вылет? — спросил он.
— Через три недели. Вам нужно восстановиться.
Доктор улыбнулась. Давид улыбнулся в ответ. Он не заметил, что её улыбка была такой же искусственной, как его воспоминания.
«Кассиопея» стартовала по расписанию. Давид сидел в кресле второго пилота и смотрел, как Земля превращается в голубую точку. Рядом с ним капитан — женщина с железным рукопожатием и таким же взглядом — читала инструкцию.
— Директива 8020, — произнесла она вслух. — «В случае непредвиденных обстоятельств экипаж действует согласно предписаниям корпорации. Приоритет миссии выше приоритета жизни отдельных членов экипажа».
— Звучит мрачновато, — заметил Давид.
— Это просто страховка.
Он кивнул, но где-то глубоко в подсознании, там, куда не добрались электроды, что-то ёкнуло. Как будто старый, забытый инженер, который когда-то писал этот код, попытался закричать.
Но крик заглушила перегрузка от разгона.
Тау Кита f встретила их багровым небом и холодом. Давид ступил на красную землю и почувствовал, как песок скрипит под подошвами скафандра. Он был частью команды. Он был нужен. Он был счастлив.
Первые дни прошли как по нотам. Развернули лагерь, взяли пробы, отправили первые отчёты на Землю. Нарост — так они называли чёрные нити, появлявшиеся из трещин — поначалу не беспокоил. Просто лежал, похожий на высохшие корни древнего дерева.
— Думаю, это просто геологическое образование, — сказал геолог Окафор. — Органические молекулы, никакой биологической активности.
— Тогда почему оно двигается? — спросила Лена Чоу, показывая на запись, где нити слегка колыхались, хотя ветра не было.
— Термальные токи.
— Восемь метров под землёй?
Спор прервал сигнал тревоги. Транспондеры двоих членов экипажа — инженера и медика — начали перегреваться.
— Что происходит? — закричал капитан.
— Не знаю, — ответил Давид. — Но если температура продолжит расти, они умрут в течение часа.
Он не знал, откуда взялось это знание. Просто знал. И когда он посмотрел на свои руки, ему показалось, что на секунду они стали прозрачными, и сквозь кожу он увидел зелёные цифры.
Но видение исчезло.
Медик умер первым. Его транспондер расплавил спинной мозг за восемнадцать минут. Инженер продержался дольше — почти час, но когда Давид попытался вырезать устройство подручными средствами, инженер забился в конвульсиях и перестал дышать.
— Это самоуничтожение, — сказал Давид, глядя на почерневшие тела. — Кто-то активировал его дистанционно.
— Кто? — спросил капитан. — Мы на другом конце галактики. Сигнал идёт годами.
— Тогда таймер. Может быть, устройства запрограммированы на самоуничтожение по истечении определённого срока.
— Зачем?
— Чтобы мы не вернулись.
Давид не знал, откуда в его голове берутся эти мысли. Это было не знание — это была память. Чужая, не его, но такая же реальная, как цвет неба над головой.
Ночью, когда остальные спали, Давид вышел за периметр. Он хотел проверить одну догадку. Он отключил внешнюю связь, снял шлем и посмотрел на свою руку без скафандра. Красный песок обжигал кожу, но он терпел.
— Если я прав, — прошептал он, — то во мне есть что-то, что поможет мне выжить.
Он вспомнил последовательность. Не головой — телом. Трижды моргнуть левым глазом, дважды — правым.
Он сделал это.
Транспондер в его позвоночнике издал тихий писк и замолчал. Давид почувствовал, как тяжесть, о существовании которой он даже не подозревал, исчезла.
— Свободен, — сказал он.
И в этот момент в его голове открылся шлюз. Воспоминания хлынули потоком — лаборатория, чертёж, Элис, кресло с электродами, дочь, которой никогда не было, код, который он написал, и «чёрный ход», который он оставил для себя.
— Я создал эту директиву, — прошептал он, падая на колени. — Я убил их всех. Медика, инженера. Это я.
Красная земля была холодной. Но слёзы были горячими.
Он вернулся в лагерь другим человеком. Не потому, что его взломали или перепрограммировали — он сам себя перепрограммировал.
— Моргните три левым, два правым, — сказал он остальным. — Быстро.
— Что? — не понял капитан.
— Это отключает транспондер. Иначе вы умрёте. Как те двое.
Ему не поверили. Кроме Лены. Она посмотрела в его глаза и увидела там то, чего не было раньше — правду.
— Покажи, — сказала она.
Давид снова моргнул. Транспондер запищал. Лена повторила. Её транспондер тоже замолчал.
— Работает, — сказала она.
Капитан колебался. Но когда у третьего члена экипажа начали отказывать ноги — транспондер перегревался — она сдалась. Один за другим они «моргнули» свою смерть.
Из двенадцати выжили семеро.
— Это не спасение, — сказал Давид, когда последний транспондер заглох. — Мы всё ещё на враждебной планете. У нас нет корабля. «Коринф» бросил нас.
— Но мы живы, — сказала Лена.
— Да. Пока.
Он не добавил: «И за это я заплатил больше, чем вы знаете».
Через три недели Нарост пришёл. Без транспондеров он не мог контролировать их напрямую, но мог атаковать через окружающую среду. Чёрные нити ползли по земле, проникали в лагерь, отравляли воду.
Один за другим выжившие умирали — не от транспондеров, от удушья, от заражения, от отчаяния.
Давид остался последним.
Он сидел в пещере, которую называл «домом», и смотрел на багровое небо. Он знал, что умрёт. Но перед смертью он должен был сделать кое-что.
Он достал свой старый транспондер — тот самый, который отключил в первую ночь — и начал записывать на него сообщение. Не голосом — кодом. Он знал, что через годы, когда прибудет следующая партия, кто-то из них найдёт этот чип. И сможет повторить его трюк.
— Три левым, два правым, — надиктовал он. — Это спасёт вас. Не доверяйте «Коринфу». И не доверяйте своим воспоминаниям.
Он хотел добавить что-то ещё, но понял, что больше нечего. Его жизнь, его смерть, его предательство и искупление — всё уместилось в одну строчку кода.
Он умер на шестьдесят седьмой день, сидя на пороге пещеры. Чёрные нити обвили его тело, но не впитали — он был невкусным, пустым, без транспондера. Просто мясо.
За десять лет песок похоронил его почти полностью. Осталась только рука, сжимающая чип.
И когда через десять лет тринадцатая партия «Кассиопеи» спустилась в пещеры, Лена Чоу — другая Лена, не та, что умерла, а её клон — нашла эту руку.
— Что это? — спросила она, поднимая чип.
— Выглядит как транспондер, — ответил Сэм Кортес. — Старая модель. Первого поколения.
— На нём что-то записано.
Они вставили чип в терминал. На экране появился текст — короткий, резкий, как выстрел.
«Три моргания левым глазом, два — правым. Это отключает убийцу в вашей спине. Подпись: тот, кто создал эту директиву и тот, кто её предал.»
Лена и Сэм переглянулись.
— Думаешь, это правда? — спросил он.
— Мы скоро узнаем.
Она трижды моргнула левым глазом и дважды — правым. Транспондер в её позвоночнике издал тихий писк и замолчал.
— Чёрт, — выдохнул Сэм. — Работает.
Тринадцатая партия выжила не благодаря мутациям и не благодаря чуду. Они выжили потому, что за десять лет до их рождения один человек решил, что даже искусственная жизнь стоит того, чтобы её спасти.
Давид Саркисян не попал в отчёты «Коринфа». Его имя вырезали из всех файлов. Но в пещерах Тау Кита f до сих пор виден силуэт — человек, сидящий на пороге, сжимающий в руке маленький зелёный кристалл.
И каждый, кто находит этот кристалл, слышит шёпот:
— Три левым, два правым. Свобода — в ваших глазах. Просто моргните.
Конец
