Чужая невеста: как я вышла замуж за злейшего врага своего отца

Чужая невеста: как я вышла замуж за злейшего врага своего отца

Шелк свадебного платья оказался неожиданно тяжелым — он тянул плечи вниз, словно мокрая кольчуга, а тонкая фата колола кожу у висков. Я стояла перед высоким зеркалом в малой гостиной отцовского особняка, глядя на бледную незнакомку с идеально уложенными темными волосами и безупречной, выученной улыбкой. Снизу, с просторной террасы, украшенной тысячей белых пионов, доносился приглушенный гул голосов, смех и звон хрусталя. Две сотни гостей — банкиры, чиновники, владельцы заводов и их супруги в бриллиантах — ждали, когда Олег Воронов выведет под арку свою единственную дочь и отдаст ее сыну своего главного делового партнера.

Я не любила Стаса Бельского. И он не любил меня — мы оба знали это с того самого ужина полгода назад, когда наши отцы пожали друг другу руки поверх хрустальных бокалов и назвали наш брак «идеальным союзом двух капиталов». Стас был красив, обходителен, знал, какие вина заказывать к устрицам, и ни разу за полгода не спросил, о чем я думаю, когда смотрю на дождь. Я согласилась не из слабости. Три года назад, после смерти мамы, отец почти перестал со мной разговаривать, но в последние месяцы я видела, как он стареет на глазах: по ночам в его кабинете не гас свет, а из-под двери тянуло корвалолом и тяжелым коньячным перегаром. Союз с Бельскими должен был спасти наш строительный холдинг и старую городскую клинику, которую когда-то построила и всю жизнь курировала моя мать. Я решила, что спокойный брак без страсти — не самая высокая цена за покой семьи.

Я ошибалась. Цена оказалась совсем другой.

Когда скрипачи на террасе заиграли мягкую, торжественную мелодию, отец подал мне локоть. Его ладонь в белой манжете была ледяной и влажной.

— Держи спину ровно, Алиса, — тихо бросил он, не глядя на меня. — Улыбайся. Сегодня на нас смотрит весь город.

Мы вышли на залитую косым сентябрьским солнцем дорожку. Гости поднялись со своих мест, зашелестели шелковые платья, защелкали камеры фотографов. Впереди, под белой цветочной аркой, стоял Стас в идеально сидящем черном смокинге. Он улыбался мне с привычным снисходительным очарованием, но когда я подошла ближе, я заметила, как нервно дернулся его кадык — в кармане его пиджака второй раз подряд вибрировал телефон.

Отец передал мою руку Стасу. Регистратор в светлом костюме открыла кожаную папку и уже набрала воздух, чтобы произнести первую фразу, когда со стороны главных кованых ворот донесся тяжелый, чужой звук.

Скрип шин по белому гравию разрезал скрипку, как бритва.

Гости начали оборачиваться. Сквозь распахнутые ворота, игнорируя растерянных охранников, во двор особняка медленно вкатились два черных внедорожника. Они остановились прямо перед мраморной лестницей, ведущей на террасу. Задняя дверца первой машины открылась, и на гравий ступил мужчина.

Отец рядом со мной резко вдохнул — с таким сухим, сиплым звуком, словно ему ударили под дых.

Я сразу узнала гостя, хотя прежде видела его только на фотографиях в деловых журналах и в новостях. Роман Демидов. Тридцать пять лет, высокий, широкоплечий, в строгом угольно-черном костюме без галстука. В его резком, хищном лице не было ничего от лощеной светской мягкости Стаса: темные волосы, жесткая линия скул, легкая тень щетины и пронзительные, холодные глаза цвета грозового свинца. Злейший враг моего отца. Человек, чье имя в нашем доме произносили сквозь стиснутые зубы.

Десять лет назад мой отец разорил его семью — отобрал через суды и хитрые схемы крупную транспортную компанию Демидова-старшего. Отец Романа не пережил позора и умер от инсульта через полгода, а двадцатипятилетний Роман уехал в другой регион с пустыми карманами. Говорили, он начинал с нуля, спал в вагончиках на северных стройках, зубами выгрызал каждый контракт и за десять лет сколотил финансовую империю, которая теперь сжимала горло холдингу Воронова.

Роман неторопливо поднялся по ступенькам террасы. Гости испуганно расступались перед ним, словно перед волком, забредшим на овчарню. Он остановился в пяти шагах от цветочной арки, сунув одну руку в карман брюк, а другой небрежно протягивая тонкую синюю папку отцу Стаса, сидевшему в первом ряду.

— Прошу прощения, что прерываю столь трогательный праздник, — голос Демидова был низким, бархатным и до жути спокойным. Он звучал негромко, но его услышали даже в последних рядах. — Но, полагаю, жениху и его семье стоит знать, что час назад Арбитражный суд удовлетворил мой иск. Все долговые обязательства холдинга «Воронов Групп» выкуплены мной. Счета арестованы. Этот особняк, земля под ним и все активы Олега Викторовича с сегодняшнего утра принадлежат корпорации «Демидов Инвест».

По террасе пронесся единый, ахнувший шепот.

— Ты не имеешь права врываться в мой дом, щенок! — взревел отец, багровея так, что на его шее вздулись вены. — Охрана! Вышвырните его отсюда!

— Я в своем доме, Олег Викторович, — лениво поправил Роман, и его холодный взгляд впервые скользнул в сторону арки — и задержался на мне. На долю секунды в его серых глазах мелькнуло нечто странное: не злорадство, а острый, пристальный интерес. — Охране я дал пять минут, чтобы собрать вещи. А вот вашему будущему зятю, кажется, только что пришло сообщение от отца.

Я повернула голову к Стасу.

Его красивое, безупречное лицо мгновенно стало серым, как мокрый мел. Он судорожно смотрел в экран телефона, а потом поднял глаза на своего отца в первом ряду. Бельский-старший уже встал, застегивая пиджак, и едва заметно, но абсолютно недвусмысленно качнул головой.

Стас медленно выпустил мои ледяные пальцы. Он даже не попытался взять меня за руку снова, не сказал ни слова утешения, не шагнул вперед, чтобы защитить невесту. Он просто отступил на шаг от арки, словно я внезапно стала прокаженной.

— Алиса… — пробормотал он, глядя куда-то мимо моего плеча. — Ты же понимаешь… в такой ситуации… нам нужно взять паузу. Мой отец не может рисковать репутацией банка из-за банкротства и… и уголовного дела о фиктивных залогах.

Слова «уголовное дело» повисли в воздухе, как удар хлыста.

Я оглядела террасу. Двести человек, которые еще пять минут назад улыбались мне и желали вечной любви, теперь жадно, с плохо скрываемым восторгом наблюдали за нашим крушением. Кто-то уже шептался, прикрывая рот веером, кто-то тайком снимал на телефон. Стас попятился к ступеням, бочком обходя Демидова, и через полминуты семья Бельских уже торопливо спускалась к своим машинам, оставляя меня одну под белой аркой из пионов.

Я чувствовала, как горит лицо от жгучего, непереносимого унижения, но заставила себя не опустить головы. Я не заплачу перед ними. Ни одной слезы.

— Довольны? — тихо, но отчетливо спросила я, глядя прямо в глаза Роману Демидову. — Вы устроили прекрасный спектакль. Гости в восторге. Может быть, теперь вы позволите мне снять это платье и забрать вещи, или платья тоже описаны судом?

Роман подошел ближе. Вблизи он казался еще выше и опаснее; от него пахло дорогим горьким парфюмом, ветром и холодной сталью. Он посмотрел сначала на задыхающегося от бессильной ярости отца, который схватился за левую сторону груди и тяжело опустился на белый садовый стул, а затем снова на меня.

— Платье вам идет, Алиса Олеговна, — произнес он ровно, так, чтобы слышали только мы трое. — И было бы жаль, если бы весь этот банкет пропал зря. Пройдемте в кабинет. У меня есть предложение, от которого вашему отцу лучше не отказываться, если он не хочет провести следующие семь лет в колонии общего режима.

В отцовском кабинете, где еще вчера пахло дорогими сигарами и властью, теперь царила мертвая тишина. Отец сидел в кожаном кресле, ссутулившись, мгновенно постаревший на десять лет. Перед ним на полированном дубе лежала тонкая папка — не о долгах, а о тех самых «серых» документах, с помощью которых он в отчаянии пытался заложить уже проданную недвижимость, чтобы закрыть дыры перед свадьбой. Чистая статья о мошенничестве в особо крупном размере.

Роман стоял у окна, спиной к нам, глядя, как последние гости спешно разъезжаются со двора.

— Что тебе нужно, Демидов? — хрипло выдавил отец. — Ты уже забрал всё. Холдинг, дом, землю. Ты отомстил за отца. Забирай и иди к черту. Хочешь посадить меня — сажай!

Роман медленно обернулся. В его глазах не было ни капли жалости — лишь старая, выжженная дотла ненависть, превратившаяся за десять лет в лед.

— Тюрьма — слишком простой выход, Олег Викторович, — тихо сказал он. — В камере вы станете мучеником в глазах своих дружков. А я хочу, чтобы вы каждый день смотрели на то, что вы потеряли. И к тому же у меня есть деловой интерес: городская администрация не отдаст мне контракт на реконструкцию южной набережной без согласия совета попечителей, где до сих пор сидят ваши старые знакомые. Мне нужна безупречная репутация миротворца, а не рейдера, который загнал в гроб бывшего хозяина.

— К чему ты клонишь? — я шагнула вперед, сжимая в руках пышный подол платья. Мое сердце стучало гулко и ровно. — Говорите прямо, Роман. Что вы хотите?

Он перевел взгляд на меня. На секунду его жесткое лицо смягчилось тенью странного, почти уважительного изумления — наверное, он ждал увидеть истерику избалованной дочки богача, а не спокойный, прямой взгляд.

— Мне нужна невеста, — просто сказал он.

Отец закашлялся, вытаращив глаза. Воздух в кабинете словно выкачали насосом.

— Ты спятил! — выдохнул Олег Викторович. — Моя дочь никогда…

— Не перебивайте, — отрезал Роман так резко, что отец осекся. — Условия простые. Алиса выходит за меня замуж. Официально, завтра утром, без лишнего шума, но с объявлением во всех деловых газетах. Наш брак продлится ровно один год. Взамен я закрываю уголовное дело — бумаги о подлоге никогда не дойдут до прокуратуры. Я оставляю вам, Олег Викторович, вашу городскую квартиру и достаточную ренту, чтобы вы не голодали. И главное, Алиса… — он сделал шаг ко мне, и в его голосе впервые мелькнула тонкая, точная осведомленность, — клиника имени вашей матери останется на полном финансировании и перейдет под ваше личное управление. Ни один врач не будет уволен, ни одно отделение не закроют.

У меня перехватило дыхание. Он знал. Он знал, что именно клиника была единственной причиной, почему я вообще согласилась на свадьбу со Стасом.

— Зачем вам это? — спросила я, чувствуя, как по спине бежит ледяная дрожь. — Чтобы выставить меня трофеем? Чтобы все видели, как дочь Воронова покорно носит фамилию его врага?

— Отчасти, — не стал лгать Роман. Его откровенность била больнее любой грубости. — Брак объединит наши фамилии и мгновенно снимет все вопросы совета попечителей. Ваш отец получит то, что заслужил: он будет жив, свободен, но бессилен. А вы через год получите развод, щедрые отступные и полную независимость. Никто не заставит вас делить со мной постель, Алиса. Только фамилия, общая крыша и несколько официальных приемов, на которых вы будете улыбаться камерам.

— Алиса, нет! — отец вскочил с кресла, но тут же схватился за стол, пошатнувшись. — Не смей! Он чудовище! Я лучше сяду, чем отдам тебя этому ублюдку!

Я посмотрела на отца. Вспомнила, как еще час назад он шипел на меня на пороге, требуя улыбаться Стасу, зная, что Стасу на меня плевать. Вспомнила, как Стас отпустил мою руку на глазах у двухсот человек, едва услышав о банкротстве. Вспомнила мамины глаза перед смертью, когда она просила не бросать ее клинику и больных детей, которым больше некуда идти.

Если я откажусь — отец умрет от инфаркта в СИЗО в первую же неделю, клинику пустят с молотка, а я останусь с пеплом в руках. Если соглашусь — я проживу год в клетке с волком, но спасу всё, что мне дорого.

Я медленно подняла руки, вытащила из волос длинные шпильки и сняла фату. Белая воздушная ткань бесшумно скользнула на ковер у моих ног.

— Я согласна, — произнесла я ровно, глядя Роману прямо в глаза. — Но у меня два своих условия. Первое: вы никогда, ни словом, ни делом не унизите меня на публике или наедине. Второе: все бумаги о передаче клиники и отказе от уголовного преследования отца я подпишу у независимого нотариуса до того, как поставлю подпись в ЗАГСе.

В серых глазах Романа вспыхнул короткий, почти хищный огонек одобрения.

— Договорились, Алиса Олеговна, — тихо ответил он. — Собирайте вещи. Через час мы уезжаем. Чужой невестой вы были до сегодняшнего вечера. С завтрашнего утра вы — моя жена.

Его дом стоял в сорока минутах езды от города, на высоком, продуваемом ветрами берегу лесного озера, среди вековых сосен. Никакой вычурной лепнины, позолоты и парадных лестниц, как у отца — только темный камень, панорамное стекло, теплый дуб и тишина, в которой было слышно, как шумит в кронах осенний ветер.

На следующее утро мы расписались в закрытом зале Дворца бракосочетаний. На мне было простое белое кашемировое пальто — единственное напоминание о несостоявшейся сказке, — а на безымянном пальце заблестело тонкое платиновое кольцо, которое Роман надел мне на руку с ледяной, отточенной точностью, даже не коснувшись кожи лишний раз. На пороге нас уже ждали два фотографа из ведущих деловых изданий — Роман позаботился о том, чтобы к вечеру город взорвался сенсацией.

Первые недели в его доме напоминали партию в шахматы на тонком льду.

Мне выделили светлую, просторную спальню в восточном крыле с окнами на озеро. Мы почти не пересекались днем: Роман уезжал в офис в семь утра, я занималась делами маминой клиники — он действительно сдержал слово до последней запятой, не только сохранив финансирование, но и перечислив деньги на новое оборудование в детское отделение. По вечерам мы иногда встречались за длинным столом на кухне, где хлопотала Антонина Павловна — пожилая, удивительно добрая женщина с седым пучком, которая, как я вскоре узнала, когда-то работала экономкой еще у родителей Романа, а после их разорения приютила его в своей крошечной двушке, когда ему негде было ночевать.

Именно через такие мелочи трещина в моей ненависти к нему начала расти быстрее, чем я успевала ее замечать.

Я ждала увидеть холодного, мстительного тирана, упивающегося чужой болью. Но однажды ночью, спускаясь за стаканом воды, я увидела свет в его кабинете. Дверь была приоткрыта. Роман сидел за столом в расстегнутой белой рубашке, устало потирая переносицу, а рядом с его ноутбуком, под светом зеленой лампы, стояла маленькая потертая фотография в простой деревянной рамке. На ней улыбался седой мужчина в рабочей куртке на фоне речного причала, обнимая за плечи совсем юного, худощавого Романа. Тогда у него еще не было этого каменного, непробиваемого взгляда.

В другой вечер, в конце октября, зарядил ледяной ливень с мокрым снегом. Роман вернулся поздно, промокший до нитки, с глубоким, кровоточащим порезом на правой ладони — он сам помогал вытаскивать застрявшую в кювете машину старого сторожа поселка. Когда он молча пытался одной левой рукой намотать бинт на рану на кухне, чертыхаясь сквозь зубы, я не выдержала. Забрала у него бинт, усадила на стул, обработала порез перекисью и аккуратно перевязала руку.

Он сидел неподвижно, не сводя с меня тяжелого, пристального взгляда. В кухне горел только тусклый свет над плитой, за стеклом бились о раму мокрые сосновые ветки.

— Почему ты помогаешь мне, Алиса? — вдруг спросил он тихо, когда мои пальцы завязывали узелок на его запястье. Его голос был непривычно хриплым. — Я разрушил жизнь твоего отца. Я сломал твою свадьбу. Ты должна меня ненавидеть.

Я опустила взгляд на его сильную, теплую ладонь, не сразу выпуская ее.

— Ты сломал свадьбу, на которой жених сбежал при первом же упоминании о деньгах, Роман, — спокойно ответила я. — За это мне, скорее, стоило бы сказать спасибо. А что касается отца… я долго не хотела знать, как именно он построил свой холдинг. Но на прошлой неделе я нашла в старых архивах копию того дела десятилетней давности. Про компанию твоего отца. Мне стыдно за то, что он сделал с твоей семьей.

Роман замер. На мгновение вся его броня, вся эта отточенная жесткость слетела, обнажив живую, незажившую боль мальчишки, у которого отняли всё. Его свободная рука поднялась — медленно, словно он боролся с самим собой, — и кончики его теплых пальцев едва слышно коснулись моей щеки, убирая выбившуюся прядь.

У меня перехватило горло. По коже, от самой ключицы до кончиков пальцев, прокатилась обжигающая, пугающая волна.

— Не смотри на меня так, Алиса, — выдохнул он почти с мукой. — Ты — дочь Олега Воронова. Этот брак — сделка. Нам нельзя путать правила.

— Я знаю правила, — прошептала я, но сама не смогла отстраниться от его ладони.

В ту ночь мы так и не переступили черту. Он резко одернул руку, поблагодарил меня сухим, чужим голосом и ушел к себе. Но воздух в доме изменился навсегда. Теперь каждое случайное прикосновение в коридоре, каждый его долгий взгляд поверх чашки утреннего кофе звенел, как натянутая струна.

Струна лопнула через две недели — на осеннем благотворительном балу в центре города.

Это был наш первый большой совместный выход. На мне было закрытое платье из тяжелого темно-изумрудного бархата с открытой спиной; Роман сам помог мне застегнуть замочек перед выходом, и его горячие пальцы задержались на моих плечах на секунду дольше положенного. В огромном зале с хрустальными люстрами на нас смотрели все. Кто-то восхищался, кто-то злобно шептался за спиной. Роман держал меня под руку уверенно, бережно, с тем спокойным, собственническим достоинством, рядом с которым невозможно было чувствовать себя жертвой.

Но когда Роман отошел на пару минут переговорить с мэром, у колонны передо мной вырос Стас Бельский. Он был слегка пьян, в его глазах блестела злая, уязвленная зависть человека, который осознал, что упустил нечто большее, чем просто приданое.

— Как тебе живется в золотой клетке, Алиса? — процедил он, перегораживая мне дорогу к залу и бесцеремонно хватая меня за запястье. — Я смотрю, ты быстро утешилась. Продалась врагу отца прямо в свадебном платье. Удобно, да? Чужая невеста, которую подобрали с пола, чтобы позлить старика Воронова. Интересно, сколько еще он тебя продержит, прежде чем вышвырнет обратно на улицу, когда ты ему надоешь?

— Убери руки, Стас, — ледяным тоном сказала я, пытаясь вырвать запястье, но он сжал его сильнее, наклоняясь слишком близко. — Ты пьян и жалок.

— Я жалок?! — прошипел он. — Да ты здесь посмешище! Все знают, что он купил тебя как вещь…

— Повтори это еще раз, Бельский, — раздался у него прямо за спиной тихий, леденящий голос. — И завтра утром банк твоего отца узнает, что такое настоящее банкротство. А ты — что такое сломанная челюсть.

Стас мгновенно побледнел и разжал пальцы, словно обжегшись. Роман встал рядом со мной, чуть заслоняя меня плечом. В его серых глазах полыхала такая глухая, безусловная ярость, что даже гости за соседними столиками испуганно притихли.

— Моя жена вышла за меня по собственному выбору, — чеканя каждое слово, произнес Роман так громко, чтобы слышали все вокруг. — И если я еще раз увижу, что ты подошел к ней ближе, чем на десять метров, твоя фамилия исчезнет из этого города. Исчезни с глаз.

Стас, сгорая от позора, молча развернулся и почти бегом скрылся в толпе.

Роман не стал оставаться на балу ни минутой дольше. Он накинул на мои плечи шубку, вывел меня к машине и сам сел за руль, отпустив водителя. Всю дорогу до лесного дома мы молчали, но в салоне было тесно от невысказанного напряжения.

Когда мы вошли в темную прихожую особняка, Роман щелкнул замком, повернулся ко мне — и я увидела, как дрожат его пальцы, когда он ослабляет узел галстука.

— Он сделал тебе больно? — глухо спросил он, беря мое запястье, где на светлой коже проступал слабый красный след от пальцев Стаса.

— Нет, — тихо ответила я, поднимая на него глаза. — Спасибо, что защитил меня, Роман.

— Не благодари меня, — выдохнул он, делая шаг вперед, прижимая меня спиной к прохладной деревянной панели стены. Его глаза стали темными, почти черными. — Я не имею права ревновать тебя, Алиса. Я не имею права хотеть убить каждого, кто смеет косо на тебя посмотреть. Я привел тебя сюда, чтобы отомстить твоему отцу… а теперь я каждый вечер еду домой, как мальчишка, только чтобы увидеть свет в твоем окне.

Мое сердце билось так громко, что заглушало шум ветра за дверью.

— Тогда не борись с этим, — прошептала я, касаясь ладонями его груди. — Просто перестань видеть во мне фамилию моего отца, Роман. Посмотри на меня.

Он издал короткий, сдавленный стон — и вся его ледяная выдержка рухнула в одно мгновение.

Его губы накрыли мои жадно, отчаянно, с такой голодной нежностью, словно он терпел жажду долгие годы и наконец добрался до живой воды. Я ответила мгновенно, обвивая руками его шею, прижимаясь к нему всем телом, вдыхая его запах кедра, ночного холода и свободы. Он подхватил меня на руки, легко и бережно, как самое хрупкое сокровище, и понес наверх, в свою спальню, не разрывая поцелуя. В ту ночь между нами не осталось ни контракта, ни старых обид, ни призраков прошлого — только его горячие руки, шепот моего имени в темноте и пугающее, ослепительное осознание того, что я безнадежно полюбила человека, за которого вышла замуж из ненависти.

Счастье оказалось хрупким, как первый ноябрьский лед. Оно продлилось ровно две недели.

В середине ноября, когда Роман улетел на два дня в Москву на подписание крупного инвестиционного договора, мне позвонил отец. После нашей свадьбы мы почти не общались — он злился, обвинял меня в предательстве, отказывался принимать помощь. Но на этот раз его голос в трубке был слабым, прерывистым, он жаловался на сердце и просил приехать на старую квартиру всего на полчаса, чтобы передать мне мамины письма и украшения, которые он якобы спрятал до ареста дома.

Я не смогла отказать. Что бы он ни натворил, он все еще был моим отцом.

Когда я переступила порог его скромной квартиры, меня сразу насторожила странная деталь: отец выглядел совершенно здоровым. На нем был строгий пиджак, в комнате не пахло лекарствами, а на журнальном столике стояли две чашки свежего кофе.

— Ты не болен, — медленно произнесла я, замирая в прихожей. — Зачем ты меня позвал?

— Присядь, Алиса, — отец подошел ко мне, и в его глазах снова горел тот старый, хищный огонек игрока, который никогда не умел проигрывать. — Пришло время закончить этот фарс. Я знаю, что Демидов завтра в десять утра подает заявку на финальный тендер по набережной. С помощью старых связей Бельских мы уже подготовили встречный иск и перехват его кредитной линии. Мне нужна только одна вещь — копия его внутренней финансовой оценки и банковских гарантий из домашнего сейфа. Ты знаешь код? Или просто сфотографируй бумаги в его кабинете, пока он в Москве. Завтра к вечеру Демидов будет нищим, а мы вернем всё!

Я смотрела на него в ледяном, ошеломленном оцепенении.

— Ты хочешь, чтобы я обокрала своего мужа? — тихо спросила я. — Человека, который спас тебя от тюрьмы и сохранил мамину клинику?

— Он мой враг! — рявкнул отец, теряя терпение. — Он унизил меня! Неужели ты, дура, и правда влюбилась в этого выскочку?! Забыла, кто тебя вырастил?!

— Я помню, кто меня вырастил, папа, — мой голос окреп, в нем звенела ледяная, окончательная ясность. — Тот, кто десять лет назад загнал в могилу честного человека ради чужого бизнеса. Тот, кто готов был продать меня Стасу Бельскому, чтобы прикрыть свои поддельные бумаги. А теперь ты снова сговорился с Бельскими, чтобы нанести удар в спину. Нет, папа. Я не буду тебе помогать. Никогда.

Я развернулась и вышла, захлопнув за собой дверь, не слыша его криков вслед. Я не знала одного: у подъезда в припаркованном сером седане сидел нанятый Стасом фотограф. Он снял, как я захожу в подъезд к отцу, а затем — как выхожу через пятнадцать минут со старой папкой маминых писем под мышкой, которую отец успел сунуть мне в руки еще в прихожей. И в ту же ночь человек, подкупленный Бельскими в офисе Романа, подбросил дубликат утечки данных в почту конкурентов — с отметкой, что доступ к домашнему серверу был получен из особняка на озере.

Когда Роман вернулся следующим вечером, я ждала его в гостиной с ужином. Я хотела рассказать ему про разговор с отцом, предупредить, чтобы он проверил службу безопасности и защиту тендера.

Но едва хлопнула входная дверь, я поняла: я опоздала.

Роман вошел в гостиную молча. На нем не было лица — оно снова стало каменной маской из того сентябрьского дня, только еще страшнее, выжженной изнутри. Он подошел к столу и швырнул передо мной на белую скатерть глянцевые фотографии: я у подъезда отца с папкой в руках, а рядом — распечатка из логов его домашнего сервера.

— Мне сегодня сорвали тендер, Алиса, — произнес он голосом, от которого звенели стекла. — Бельские и твой отец перебили нашу ставку ровно на полпроцента. Точно зная предельную сумму, которая лежала только в моем домашнем кабинете. А служба безопасности принесла мне вот это. Ты была у отца вчера, пока меня не было в городе.

Воздух застрял в моем горле.

— Роман, послушай меня! Это ловушка! Да, я ездила к нему — он соврал, что у него болит сердце! Он действительно просил меня украсть твои документы, но я отказалась! Я даже не заходила в твой кабинет, клянусь тебе! В той папке были только старые письма моей матери!

Он горько, страшно рассмеялся — и в этом смехе слышалась боль человека, которого предали во второй раз в жизни, ударив точно в то место, куда он впервые позволил себе подпустить свет.

— Как удобно, Алиса! Письма матери! А доступ к роутеру из твоего крыла дома в два часа ночи — это тоже письма матери?! Господи, каким же я был идиотом… — он провел рукой по лицу, его плечи напряглись. — Я смотрел на тебя и думал, что ты другая. Я верил тебе! А яблоко, оказывается, падает прямо под гнилое дерево!

— Ты мне не веришь? — прошептала я. По щекам катились горячие, злые слезы, но я даже не пыталась их вытереть. — После всего, что было между нами… тебе хватило трех анонимных фотографий, чтобы записать меня в предательницы?

— Я десять лет не доверял никому, Алиса! — крикнул он, и в его серых глазах плескалось настоящее отчаяние. — Я один раз открыл дверь — и мне снова вонзили нож в спину!

Боль была настолько острой, что у меня потемнело в глазах. Спорить было бесполезно. Сейчас перед мной стоял не мой муж, а тот самый раненый мальчик, которому когда-то сломали жизнь Вороновы, и никакие мои клятвы не могли пробить эту стену.

Я медленно стянула с безымянного пальца тонкое платиновое кольцо и тихо положила его прямо поверх фотографий.

— Раз ты так легко поверил, что я способна на подлость, — тихо, но твердо сказала я, — нам больше нечего делать под одной крышей. Я не воровала твои бумаги, Роман. И я не собираюсь стоять здесь и вымаливать у тебя веру. Завтра пришли документы на развод. Отступные оставь себе.

Он не остановил меня, когда я поднялась наверх, собрала одну небольшую дорожную сумку с самыми необходимыми вещами и спустилась в прихожую. Он стоял у камина, спиной ко мне, сжав кулаки до белизны костяшек, словно боялся, что если обернется — не сможет меня отпустить.

Я вышла в холодную ноябрьскую ночь. Но прежде чем уехать к старому загородному домику моей мамы у реки, я сделала еще одну остановку. Я знала, кто в доме Романа имел доступ к его домашней сети и кто слишком часто заглядывался на дорогие подарки в последнюю неделю — новый помощник начальника охраны, которого наняли месяц назад, именно по рекомендации бывшего сотрудника банка Бельских. Я вспомнила, как два дня назад видела его машину на заправке рядом с черным седаном Стаса. Тогда я не придала этому значения. Сейчас все куски пазла сложились.

У меня не было сил говорить с Романом лично. Я просто заехала к его главному юристу и начальнику службы безопасности Виктору Сергеевичу — единственному человеку, которому Роман доверял безоговорочно, — отдала ему мамину папку с письмами, номера машины охранника и подробную запись моего разговора с отцом, которую я, к счастью, инстинктивно включила на диктофоне телефона, едва почувствовав фальшь в голосе Олега Воронова.

Я сделала это не ради прощения. Просто я не могла позволить отцу и Стасу снова уничтожить человека, которого я любила.

Старый мамин домик на окраине тихого поселка у реки пах сушеной лавандой, печным дымом и моим далеким, счастливым детством. Прошло три дня. За окном наконец лег первый, чистый, пушистый снег, укрыв серую грязь ноября. Я топила маленькую печку, заваривала чай с мятой и училась заново дышать без боли в груди. Телефон я выключила еще в первый вечер — мне не хотелось слышать ни угроз отца, ни холодных звонков адвокатов о разводе.

Вечером третьего дня, когда за окном сгустились синие сумерки, на пустой деревенской улице зашуршали шины и по занавескам полоснул яркий свет фар.

Я замерла у стола с чашкой в руках.

Через минуту на крыльце заскрипели быстрые, тяжелые шаги, и в деревянную дверь негромко, но настойчиво постучали. Я не знала, откуда у меня взялись силы дойти до прихожей и повернуть защелку.

На пороге, под медленно падающими крупными снежинками, стоял Роман.

Он был без шапки, без галстука, в распахнутом темном пальто, на плечах которого уже скопился снег. Он выглядел так, словно не спал все эти трое суток: под серыми глазами залегли тени, резкие черты заострились, но когда он увидел меня, весь его каменный холод исчез, сменившись такой острой, невыносимой тоской и облегчением, что у меня подкосились ноги.

— Виктор Сергеевич передал мне запись, — хрипло произнес он, не решаясь переступить порог без разрешения. — И мы взяли того охранника. Он уже дал показания — Бельский заплатил ему пять миллионов, чтобы подключиться к роутеру в твоем крыле и подставить тебя. И тендер аннулировали из-за доказанного промышленного шпионажа… но мне плевать на тендер, Алиса.

Он шагнул внутрь, когда я невольно отступила, закрыл за собой дверь и остановился в шаге от меня. Его руки дрожали, когда он достал из кармана пальто мое тонкое платиновое кольцо.

— Я виноват перед тобой так, что мне нет оправдания, — тихо, глядя прямо мне в глаза, сказал Роман. — Я был слепым, трусливым идиотом, Алиса. Когда я увидел те фотографии, я испугался не за деньги и не за компанию. Я до смерти испугался, что всё это — твои улыбки, та ночь, то, как ты перевязывала мне руку — было просто ложью. Я так долго жил одной ненавистью к твоему отцу, что не поверил, что заслуживаю настоящего.

Я молча смотрела на него, чувствуя, как ледяной ком в груди медленно тает, обжигая изнутри.

— И что теперь, Роман? — тихо спросила я. — Твоя месть закончена. Отец и Бельские проиграли. Контракт больше не нужен. Тебе больше незачем держать меня рядом.

Он резко шагнул ко мне, бережно взял мое лицо в свои холодные от снега ладони и прижался лбом к моему лбу, закрывая глаза.

— К черту месть, — выдохнул он горячо, сбивчиво. — К черту твоего отца, контракты, суды и весь этот проклятый город. Я три дня ходил по пустому дому и сходил с ума, потому что без тебя там снова стало темно и мертво, как десять лет назад. Я порвал наш брачный договор, Алиса. Он больше не действует.

Он чуть отстранился, чтобы я видела его глаза — в них не было ни гордыни, ни льда, только открытое, беззащитное чувство сильного мужчины, который наконец сложил оружие.

— Прости меня, если сможешь, — прошептал он. — Не возвращайся ко мне по контракту. Не возвращайся ради клиники или ради отца. Вернись только если ты сама этого хочешь. Стань моей женой не на год, не назло врагам — а навсегда.

Слезы снова брызнули из глаз, но теперь они были теплыми и легкими. Я накрыла его ладони своими, согревая его замерзшие пальцы, и впервые за три дня по-настоящему улыбнулась.

— Ты невозможный, упрямый и совершенно невыносимый человек, Роман Демидов, — тихо сказала я. — И если ты еще раз поверишь каким-то фотографиям больше, чем мне, я сама подам на развод.

— Никогда, — пообещал он, и в его голосе прозвучала клятва, куда более настоящая, чем любые слова под цветочной аркой. — Клянусь тебе.

Он осторожно, почти благоговейно надел платиновое кольцо обратно на мой палец — и на этот раз его губы сразу коснулись моих, мягко, глубоко, смывая горечь обиды и холод последних дней. Я обвила его шею руками, прижимаясь к его сильному, бьющемуся сердцу, и слушала, как за окнами тихо падает первый зимний снег, навсегда заметая следы старой вражды.

Когда-то я стояла под белой аркой чужой невестой, которую бросили на глазах у всего города. Но судьба оказалась мудрее нас обоих: она разрушила фальшивую сказку, чтобы привести меня в дом того единственного человека, рядом с которым мне больше никогда не придется притворяться.

Комментарии: 0