Тишина стояла такая, что, казалось, ее можно было пощупать. Влажный воздух Форкса, пропитанный запахом хвои, мха и вечной сырости, обволакивал легкие, делая каждый вдох осознанным усилием. Я сидела на старой, скрипучей кровати в своей новой комнате, которая все еще пахла чужим домом, краской и одиночеством, и смотрела на экран ноутбука. За окном, затянутым мелкой сеткой дождя, колыхались темные силуэты елей. Переезд к отцу в этот маленький, забытый солнцем городок на Olympic Peninsula был моим личным добровольным изгнанием, попыткой дать маме шанс на новую жизнь с Филом, не обременяя ее своим вечным присутствием и чувством неловкости. Я ненавидела Форкс с первого взгляда. Ненавидела его серость, его промозглость и ту особую, липкую безнадежность, которая, как мне казалось, витала в воздухе.
В тот вечер дождь барабанил по крыше, создавая гипнотический ритм, под который мысли текли особенно вязко. Завтра мне предстояло идти в новую школу, в свой выпускной класс, где я никого не знала и где, я была уверена, я стану всеобщим посмешищем. Моя природная неловкость, обостренная хронической неуверенностью в себе, расцветала в таких ситуациях пышным цветом. Я закрыла браузер с прогнозом погоды, обещавшим очередную неделю осадков, и уже собиралась захлопнуть крышку ноутбука, когда курсор сам собой скользнул к папке «Избранное». Среди кучи ссылок на сайты с кулинарными рецептами, которые я коллекционировала, но никогда не использовала, и академических ресурсов, затерялась одна, которую я не открывала несколько месяцев. Это была ссылка на форум «Серенити», тихий, почти заброшенный уголок интернета 2005 года, где собирались любители мрачной академической прозы, обсуждавшие Вулф, По и забытые готические романы. Я зарегистрировалась там еще весной, в порыве подростковой меланхолии, но так ни разу и не написала, лишь изредка читая чужие, полные экзистенциальной тоски, посты.
Пальцы, действуя словно сами по себе, нажали на ссылку. Страница загружалась медленно, напоминая о временах dial-up соединения. Интерфейс был аскетичным до жестокости: черный фон, бледно-серый шрифт Courier New, никаких аватарок, только ники. Тишина в сети казалась сродни тишине за окном. Я уже хотела закрыть вкладку, чувствуя глухое раздражение на саму себя за этот бессмысленный порыв, но тут заметила его. В нижней части главной страницы, где обычно висели объявления о мертвых аккаунтах, появилась новая тема. Ее создал пользователь с ником Nocturne. Название темы, набранное строчными буквами, гласило: «сумерки читать онлайн: нецензурированная версия».
Я усмехнулась про себя. «Сумерки»? В Форксе, куда ни глянь, царили вечные сумерки, так что это звучало скорее как описание погоды. Но любопытство, словно слабый электрический разряд, пробежало по кончикам пальцев. Я кликнула по ссылке. Внутри темы не было никаких книг, никаких файлов для скачивания. Там была лишь короткая строка текста, от которой у меня почему-то перехватило дыхание: «Приходи на поляну за трейлерным парком, где кедры смыкаются корнями. Приходи в истинный час заката, когда свет перестает лгать. Рассказ начнется для каждого, кто осмелится слушать. Приносить с собой ничего нельзя. Особенно слова.»
Я перечитала сообщение трижды. Это было нелепо. Какая-то дурацкая городская легенда, глупый розыгрыш от местных подростков, которые, вероятно, знали о моем приезде и решили посмеяться над новенькой. Но откуда? Я никому не говорила о форуме «Серенити». Более того, сам форум казался абсолютно не связанным с Форксом — большинство его пользователей жили в крупных городах или даже в Европе. Мурашки, вопреки всякой логике, пробежали по предплечьям. «Истинный час заката», «свет перестает лгать»… Это звучало как поэтический бред, но бред, имеющий странную, магнетическую силу. Я глянула в окно. Дождь немного стихал. Сквозь рваные тучи на горизонте, над верхушками исполинских елей, пробивался последний, болезненно-желтый луч уходящего солнца. Закат. Настоящий, редкий для Форкса закат, окрашивающий влажный мир в призрачные, неестественные тона.
Я знала, где находится трейлерный парк. Мы проезжали его, когда Чарли вез меня из аэропорта Порт-Анджелеса. Несколько видавших виды вагончиков, приткнувшихся на краю леса, и тут же, сразу за ними, стена из кедров и тсуги, такая плотная, что, казалось, за ней кончается мир. Здравый смысл кричал о том, чтобы я закрыла ноутбук, заварила чай и легла спать, готовясь к завтрашней пытке социализацией. Но что-то другое, куда более сильное и древнее, уже поднималось во мне. Это не было просто любопытством. Это было похоже на зов, на резонирующий тон, на который отозвалась каждая клеточка моего тела. Я посмотрела на себя в зеркало туалетного столика: бледная, с кругами под глазами от бессонницы, девушка в потертом свитере. «Идеальная героиня для плохого хоррора», — мрачно констатировала я, но тем не менее натянула непромокаемую куртку и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Чарли, выскользнула из дома.
Старенький пикап Чарли завелся с третьей попытки, взревев мотором, как старый, недовольный зверь. Я вырулила на пустынную дорогу, ведущую из города, туда, где асфальт сменялся грунтовкой, а уличные фонари — кромешной тьмой леса. Фары выхватывали из темноты мокрые стволы деревьев, стоящие, словно молчаливые стражи. Я заглушила двигатель у входа в трейлерный парк. Здесь пахло сырой землей, перегноем и чем-то еще, едва уловимым, терпким и сладким одновременно. Я вышла из машины, и холодный воздух тут же остудил мои пылающие щеки. Тишина была абсолютной. Только звук падающих с ветвей капель нарушал ее. Я двинулась вглубь, туда, где заросли становились непроходимыми. Место, где «кедры смыкаются корнями», я узнала сразу. Два огромных дерева-близнеца действительно переплелись своими основаниями, образовав подобие арки. Даже в сгущающихся сумерках я могла различить это. Я прошла под этой естественной аркой и оказалась на небольшой поляне.
Земля здесь была устлана мягким, пружинящим мхом, который впитывал звук шагов. В центре поляны лежал большой, плоский валун, похожий на алтарь. Я остановилась, чувствуя, как бешено колотится сердце. Ветра не было, но воздух вокруг словно сгустился, стал ощутимым, как вода. Именно в этот момент последний луч солнца, пробившийся сквозь пелену облаков, коснулся валуна. Свет вспыхнул, но не желтым или оранжевым, а каким-то потусторонним, серебристо-лиловым сиянием, и тут же погас, погрузив поляну в темноту. Я ахнула и инстинктивно отступила на шаг. Но услышала голос. Он не был похож на человеческий. Скорее, на шум дождя, на шелест листвы, на треск далекого костра, слитые воедино и модулированные в речь, которая звучала прямо у меня в голове.
«Не бойся. Ты пришла вовремя. Ты открыла дверь, когда другие лишь смотрели на нее».
Из тени деревьев, словно соткавшись из самой тьмы, вышла фигура. Я не могла определить, мужчина это или женщина, молодой или старый. Его лицо было странным, меняющимся, как будто на него проецировались черты разных людей, сменяя друг друга каждую секунду. Одет он был в длинный, струящийся плащ, цвет которого я не могла уловить — это был цвет бездны, цвет разрыва в ткани реальности. Но самым поразительным были его глаза. Они были цвета расплавленного золота, и в глубине их, казалось, плескалась невыразимая, всепоглощающая тоска. От него не исходило холода, как я ожидала, но и тепла тоже. От него исходило ощущение отсутствия — отсутствия температуры, времени, фиксированности. Это было существо вне категорий.
«Ты хочешь прочитать «Сумерки»? — произнес он, и это прозвучало одновременно как вопрос и как утверждение. Его губы двигались с легкой задержкой по отношению к звучащему в моей голове голосу. — Истинную историю, не приукрашенную и не отформатированную для человеческого восприятия?»
Я не могла вымолвить ни слова. Все мои мысли спутались. Какую историю? О вампирах? Эдварде и Белле? Это все выдумка, сказка… Но то, что стояло передо мной, было реальнее, чем дождь, намочивший мои волосы.
«Твое согласие уже дано твоим присутствием здесь, — продолжил Ноктюрн. — Правила просты. Ты не можешь прервать рассказ. Ты не можешь рассказать его никому другому — не потому, что тебе запрещено, а потому что язык, на котором ты говоришь, не имеет нужных категорий. Ты просто не сможешь. И самое главное: когда ты начнешь читать, ты станешь частью текста. История будет проходить сквозь тебя, адаптируясь к твоему сознанию, используя твои страхи, надежды и воспоминания как строительный материал. Ты не просто слушатель. Ты — соавтор и персонаж. Ты уверена, что хочешь этого?»
Мне следовало бежать. Бежать без оглядки, забыть этот вечер как страшный сон. Но я — та самая Изабелла Свон, которая никогда не могла отказаться от опасного любопытства, которая всегда выбирала погружение в неизведанное, даже ценой собственного комфорта и безопасности. Я глубоко вздохнула, чувствуя вкус влажного мха на языке, и кивнула.
Ноктюрн поднял руку. С его ладони, как капли ртути, начали соскальзывать и повисать в воздухе серебристые символы. Они не были буквами в привычном понимании — скорее, идеограммами, иероглифами, каждый из которых вмещал в себя целую концепцию. Один символ запульсировал болью и утратой, другой — ледяной красотой, третий — неутолимым голодом. Они начали вращаться вокруг меня, сначала медленно, затем все быстрее, сливаясь в светящийся туннель. Мир вокруг исчез. Не стало поляны, леса, дождя. Остались только символы и голос.
Рассказ, который я «читала» в ту ночь, был не похож на простую книгу с сюжетом. Это был поток чистого, нефильтрованного переживания.
Первое, что я почувствовала, была бесконечная, ледяная жажда. Она бушевала во мне огнем, но огнем, который не греет, а вымораживает изнутри. Я была Карлайлом. Я стояла в лондонской сточной канаве 17 века, чувствуя, как крысиный яд и неутоленный голод разрывают мое новое, бессмертное тело. Моим сознанием владела не жажда власти, а бездна отчаяния от осознания того, кем я стал. Я чувствовал, как вера в Бога покидает меня, сменяясь верой в науку и самоконтроль. Века проносились передо мной, как страницы. Одиночество Карлайла было бездонным колодцем, в котором тонули его достижения. Его любовь к Эсме была не романтической вспышкой, а отчаянной попыткой построить хрупкий островок нормальности в океане собственной чудовищности. Я прожила его надежду на то, что его «семья» — это не просто сборище монстров, притворяющихся людьми, а настоящий эволюционный шаг.
Затем мое сознание раздвоилось. Я была Эсме, ощущала, как ее тело летит с обрыва, и в этот миг последняя мысль была не о смерти, а о невыносимой, пронзительной любви к ребенку, которого она потеряла. Удар, тьма, и пробуждение к новой, холодной жизни. Ее материнский инстинкт, искаженный вампиризмом, превратился в абсолютную, немного пугающую преданность каждому члену клана. Она не просто любила их, она была аватаром заботы, и в этой заботе пряталась от травмы собственного прошлого, которую бессмертие не исцелило, а законсервировало навечно.
Затем я стала Джаспером. Это было самым мучительным. Я физически ощущала страх и отчаяние людей, которыми он питался, когда создавал армии новорожденных. Этот страх был наркотиком, который давал ему чувство превосходства. Я чувствовала его ломку, когда он пытался отказаться от человеческой крови. Каждая секунда рядом с людьми была пыткой: их эмоции проникали в него, как копья, и он не мог от них закрыться. Война для него никогда не заканчивалась. Он жил в вечном сражении, не с внешним врагом, а с чудовищем внутри себя, и Элис была не просто его женой. Она была его прожектором в будущее, единственным доказательством того, что его мучения имеют смысл.
Но настоящий ужас и настоящая трагедия открылись мне, когда я погрузилась в Розали. Ее история прожигала насквозь. Я не просто знала факты о ее нападении и смерти, я переживала их. Чувствовала грубые руки Ройса и его друзей, слышала их пьяный смех, ощущала ледяную грязь улицы, на которой меня бросили умирать, со сломанными костями и разбитой мечтой о прекрасной жизни. Ее трансформация была не спасением, а проклятием. Каждая секунда ее существования была отравлена яростью и скорбью. Ее ослепительная красота была не даром, а клеткой, вечным напоминанием о том, что у нее отняли. Ее поверхностность, любовь к дорогим машинам и нарядам, была не глупостью, а сложным, трагическим ритуалом. Она тряслась над материальными вещами, потому что это было единственное, что она могла контролировать, единственное, что не отнимало у нее свободу воли. Ее ненависть к Белле была не ревностью, а криком отчаяния. Она не завидовала тому, что Эдвард ее полюбил. Она бесилась от того, что Белла, имея в руках то, что Розали утратила навсегда —способность к росту, изменению, возможность иметь детей, спокойно сонно смертное будущее —легкомысленно отказывалась от этого, стремясь присоединиться к их проклятию.
Эдвард… Его разум, в который я погрузилась, был лабиринтом самоистязания. Читать мысли других, находясь в вечной юности, было для него не благословением, а проклятием Тантала. Он слышал миллионы поверхностных, лживых, трусливых или похотливых мыслей, которые лишь подтверждали его презрение к человечеству. Его вегетарианство было не добродетелью, а актом высокомерия. «Я лучше, чем то, чем меня сделала природа», — было его мантрой. И вот, в этом болоте предсказуемости, появляется Белла Свон — единственный человек, чей разум для него закрыт. Это не просто заинтриговало его. Это его поработило. Его «любовь» была сложной смесью из научного любопытства, фрустрации собственным бессилием (ведь он не мог прочесть ее) и саморазрушительного влечения к тому, что он считал своей противоположностью, к чистоте, которую он хотел запятнать своим присутствием. В его мыслях я видела себя — Беллу — глазами совершенного хищника. Он не видел мою неуклюжесть. Он видел уникальную траекторию моих движений, которая не поддавалась его математическому предсказанию. Он не вдыхал запах моего шампуня. Он анализировал химическую формулу моей крови, которая сводила его с ума не аппетитностью, а своей неразгаданностью. Его «героическое» воздержание было высшей формой эгоизма, танцем на краю пропасти, который доставлял ему мазохистское наслаждение.
И, наконец, мелькнула короткая, ослепительная, словно вспышка магния, глава Элис. Она не помнила своего человеческого прошлого, и ее настоящее было разорвано на фрагменты будущего. Ее сознание было похоже на разбитое зеркало, где в каждом осколке отражался свой вариант грядущего. Она видела миллионы смертей Беллы, миллионы способов, которыми все могло пойти не так. И среди этого хаоса картин она искала тончайшую, почти незаметную тропу, где они все могли бы остаться вместе. Она манипулировала не потому, что была коварна. Она манипулировала, потому что видела последствия бездействия, которые были настолько ужасны, что не оставляли ей выбора. Ее эксцентричность была не причудой, а способом справиться с информационной перегрузкой, с жизнью в суперпозиции всех возможных «сейчас».
Рассказ закончился так же внезапно, как и начался. Символы перестали вращаться, световой туннель схлопнулся, и я снова оказалась на поляне, стоя на коленях в мокром мху. Меня трясло, по щекам текли слезы, смешанные с дождевой водой. Я чувствовала себя опустошенной и в то же время наполненной до краев чужими жизнями, чужими трагедиями, веками чужой боли. Ноктюрн стоял на том же месте, бесстрастно наблюдая за мной.
«Теперь ты знаешь, — произнес он. — Это не роман о любви. Это хроника утраты и попытки сохранить остатки идентичности перед лицом вечности. Не забывай об этом».
Он поднял руку в прощальном жесте, и его фигура начала растворяться, словно чернила в воде, пока не исчезла совсем. Я осталась одна. Через минуту я смогла подняться на ватные ноги и, шатаясь, побрела к машине. Ехала я на автопилоте, едва различая дорогу. Дома я, не раздеваясь, рухнула в кровать и провалилась в тяжелый, черный сон без сновидений.
На следующий день я проснулась с ощущением безвозвратной перемены. Мир вокруг стал более резким, более контрастным. Когда Чарли за завтраком спросил, хорошо ли я спала, я просто кивнула, не в силах сформулировать то, что со мной произошло. Я попыталась мысленно пересказать себе историю, и поняла, что Ноктюрн был прав. Стоило мне попытаться облечь пережитое в слова, как они рассыпались, словно песок. Язык отказывался служить. Я не могла сказать: «Эдвард был эгоистичным, напуганным мальчиком, использующим мораль как ширму». Вместо этого на ум приходило лишь бледное, плоское: «Он был загадочным и прекрасным вампиром».
Через несколько часов, когда я уже сидела на скучной лекции в школе, я открыла ноутбук и, почти бессознательно, набрала в поисковике «Сумерки читать онлайн». Ссылки посыпались лавиной: сотни сайтов с бесплатными электронными книгами. Я кликнула по первому попавшемуся. Передо мной был текст Стефани Майер, тот самый, с которым я когда-то была поверхностно знакома. Я начала читать. Слова были простыми, даже наивными. Диалоги немного неловкими. Это была милая, захватывающая история любви подростка и вампира, где добро побеждает, а «вегетарианские» Каллены — благородные герои-мученики. Я закрыла вкладку.
И тут я поняла глубокую иронию произошедшего. Обычный читатель, видя эти строки онлайн, потребляет «Санкционированную Версию». Это фильтр, это утешительная сказка, в которую наш разум может обернуть безжалостную реальность, чтобы не сойти с ума. Истинные же «Сумерки», нецензурированная правда, которую я пережила на поляне, лежат в подтексте, в бессознательном, в той бездне, куда способны заглянуть лишь немногие. И, возможно, каждый из нас, читая о глупой, неуклюжей девушке и ослепительно красивом юноше, на каком-то глубоком уровне чувствует этот холодок по коже. Мы чувствуем не сказку о вечной любви, а леденящий ужас вечности, где нет ни перемен, ни надежды, ни искупления. Мы просто не можем рассказать об этом, даже самим себе. Так что история продолжает жить…
