Это был один из тех промозглых форкских вечеров, когда туман цеплялся за верхушки секвой, а воздух казался гуще обычного. Белла сидела на краю больничной койки в палате, пропахшей антисептиком и озоном после недавней грозы. Она теребила край бинта на запястье и старалась не думать о том, что завтра ей снова придется идти в школу, снова видеть сочувствующие взгляды одноклассников и делать вид, что падение с лестницы было случайностью. Дверь открылась почти бесшумно, но она сразу почувствовала изменение атмосферы. В палату вошел доктор Каллен.
Его присутствие заполнило пространство необъяснимым спокойствием. Бледное лицо с совершенными, словно выточенными скульптором чертами выражало профессиональную сосредоточенность, но золотистые глаза смотрели на Беллу с чем-то большим, чем просто врачебное участие. Халат на нем был идеально отглажен, стетоскоп висел на шее, но в руках не было ни планшета, ни карты пациента.
– Мисс Свон, вынужден задержать вас еще ненадолго, – его голос звучал как бархат, обернутый вокруг льда. – Результаты некоторых анализов требуют… уточнения.
Белла перевела дыхание. С того самого момента, как ее привезли в больницу Форкса после инцидента в школе, она чувствовала, что доктор Каллен ведет какую-то свою, отдельную игру. Он был безупречно вежлив с шерифом Чарли, непоколебимо спокоен с медсестрами и странно пристально внимателен к показателям ее крови. Она слышала, как он отменил переливание, которое уже готовили по протоколу, сославшись на редкую реакцию. Тогда Белла не придала этому значения. Теперь же, глядя в его старомодное лицо, она ощутила холодок, бегущий по позвоночнику.
– Какие именно анализы? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Доктор Каллен сделал шаг ближе, но остановился ровно на границе света от лампы дневного освещения над койкой. Тени легли на его скулы резкими линиями, делая его похожим на ожившую гравюру.
– Давайте назовем это общим профилем, – он слегка улыбнулся, но улыбка вышла кривоватой. – Видите ли, у меня есть определенный опыт в гематологии. И ваша кровь… мисс Свон, она имеет уникальные характеристики.
Белла нахмурилась. Ее сердце начало биться чаще, и она готова была поклясться, что он это слышит. Зрачки доктора на мгновение расширились, будто от внезапного импульса, но тут же вернулись в норму.
– Вы что-то скрываете, – сказала она и сама удивилась собственной прямоте. Страх всегда делал ее либо парализованной, либо бесцеремонной. – Я не дура, доктор Каллен. Вы отослали медсестру, отменили стандартные процедуры. И вы слишком часто заходите меня проведать для простого дежурного врача.
Он не вздрогнул, не отвел взгляда. Вместо этого он подошел к окну и посмотрел на парковку, где дождь уже начал превращаться в морось. Профиль его был аристократичным до неправдоподобия.
– Моя семья живет в Форксе довольно давно, – произнес он наконец, не оборачиваясь. – Мы предпочитаем определенную степень приватности. И ваше присутствие в городе создало… неожиданные переменные.
– Мое присутствие? Я просто приехала к отцу. Я не сделала ничего необычного.
– О, вы сделали достаточно, – теперь он повернулся, и Белла увидела, как что-то промелькнуло в глубине его золотистых глаз. Это не было угрозой. Это было скорее похоже на голод. Глубинный, контролируемый, подавленный. – Ваш запах. Вы когда-нибудь замечали, что другие люди реагируют на вас по-особенному?
Белла сглотнула. Вопрос попал в странную точку ее сознания, о которой она никогда не говорила вслух. У нее действительно было ощущение, что вокруг нее в Форксе происходят мелкие странности. Люди оборачивались, когда она проходила мимо. Продавщица в книжном магазине однажды уронила стопку бестселлеров, просто глядя ей в глаза. И этот случай в школьной столовой, когда Эдвард Каллен смотрел на нее так, словно она была исчадием ада и одновременно спасением.
– Я думаю, вы знаете, что я имею в виду, – продолжил доктор Каллен ровным тоном, и от этого стало еще тревожнее. – Дело не в вашей внешности, хотя она, несомненно, мила. Дело в самой вашей биологии. Вы, мисс Свон, являетесь, скажем так, гастрономической катастрофой для определенных субъектов. И ваш запах – он, вероятно, уже привлек внимание. Я пытаюсь это предотвратить.
Белла почувствовала, как ее затылок покрывается мурашками. В палате не было холодно, но она сжалась.
– Предотвратить что? О чем вы?
Доктор Каллен поправил стетоскоп на шее механическим движением, и ей показалось, что он в этот момент тянет время, как шахматист перед важным ходом.
– Мой сын Эдвард учится с вами, – произнес он. – Вы уже заметили его, не так ли? Он не умеет скрывать свои реакции так хорошо, как я. Когда вы рядом, ему требуется невероятная концентрация, чтобы оставаться на месте.
– Я замечала, что он странный, – пробормотала Белла.
– Странный – не то слово. Опасный – точнее. Для вас. И для него.
Доктор Каллен внезапно оказался у ее койки быстрее, чем позволили бы законы приличия или физики. Он не бежал, он просто переместился. Белла вздрогнула, но не отшатнулась.
– Я хочу быть честным с вами в рамках того, что разумно, – сказал он тихо, но отчетливо. – Вы находитесь в эпицентре того, что моя семья пытается скрывать десятилетиями. Ваше нахождение в Форксе – это как бросить спичку в комнату, заполненную газом. Одно неверное движение Эдварда, одно спонтанное желание, – и катастрофа неизбежна. Я врач. Мне давали клятву, – он коротко усмехнулся без юмора, – много раз, в разных столетиях. И я не позволю, чтобы моего сына разорвало на части чувство вины из-за того, что он поддался инстинкту.
Белла вспомнила скуластое лицо Эдварда, его черные волосы, то, как он сжимал край парты в лабораторной по биологии, пока они изучали группу крови. Она помнила, как он беззвучно шевелил губами, словно бормоча молитву, и подумала, что все это время он, возможно, боролся не с ее назойливостью, а с желанием убить.
– Вы его отец, – медленно сказала она. – Усыновитель?
– Приемный отец, – подтвердил доктор Каллен. – И глава семьи. Мы – не обычные люди, мисс Свон. Мы – хищники. Самая совершенная форма хищников, какую знает эволюция. Мы не стареем, не болеем и можем существовать десятилетиями, питаясь кровью животных, но ваш запах – это вызов всему нашему контролю.
Белла должна была закричать. Позвать медсестру. Позвонить Чарли. Но она осталась сидеть, потому что все детали пазла внезапно встали на свои места с пугающей четкостью. Бледная кожа доктора Каллена, его идеальная дикция, вычурные манеры. Его внезапная настойчивость в том, чтобы никто не брал у нее кровь. Золотистые глаза, которые, как она теперь понимала, были глазами не человека, а укрощенного зверя.
– Вы – вампиры, – сказала она, и это прозвучало как диагноз.
Ни один мускул на его лице не дрогнул.
– Мы предпочитаем термин «вегетарианцы», – поправил он. – Мы пьем только кровь животных. Но ваш аромат заставляет Эдварда сомневаться в этом выборе ежесекундно.
Белла закрыла глаза, переваривая информацию. Вампиры существуют. Они живут в Форксе, работают врачами и ходят в школу. И она пахнет для них как янтарная комната для грабителя музеев.
– Что вы предлагаете? – спросила она, открывая глаза. – Уехать из города?
– Идеально – да, – сказал доктор Каллен без тени извинения. – Это решило бы все проблемы. Но учитывая ваше упрямство, о котором мне уже успел доложить Эдвард, вы этого не сделаете. Поэтому я предлагаю альтернативу: вы должны понять, с чем имеете дело, и научиться защищать себя психологически. Запах, мисс Свон, – это лишь часть уравнения. Эдварда сводит с ума не только ваша кровь, но и ваше молчание. Он не может вас услышать.
– Не может услышать? – Белла встрепенулась.
– У моего приемного сына есть особый навык. Он читает мысли. Всех, кроме вас. Ваше сознание для него – черный ящик. Это разжигает его любопытство до предела. Вы должны понять, что для вампира нашего рода любопытство может быть так же опасно, как жажда.
Доктор Каллен вздохнул. Это был старомодный, почти человеческий жест усталости, который странно контрастировал с его ледяной внешностью.
– Послушайте, я рассказываю вам это не для того, чтобы напугать. Я рассказываю, потому что моя семья дорожит тем образом жизни, который мы построили. И Эдвард очень давно был одинок. Если он привяжется к вам – а он уже на пути к этому – нам придется менять планы. Много планов.
Белла почувствовала, как страх уступает место ошеломлению. Где-то в глубине ее сознания вспыхнула искорка абсолютно нерационального интереса. Привяжется? Эдвард, который смотрел на нее так, словно она была редчайшим ядом, окажется способен на привязанность? Ее подростковый разум одновременно хотел и бежать без оглядки, и задать доктору Каллену еще тысячу вопросов.
– Я не собираюсь уезжать, – произнесла она медленно. – Но я не хочу никого подвергать риску. Что мне делать?
Доктор Каллен одобрительно наклонил голову. Вероятно, он ожидал истерики, а получил расчетливый вопрос.
– Для начала вам нужно встретиться с остальной семьей. Сегодня. Моя жена Эсме приготовит чай, который вам можно пить, и вы познакомитесь с теми, кто будет косвенно за вас отвечать. Также я попрошу вас не находиться с Эдвардом наедине, пока я лично не проинструктирую его. Это вопрос дисциплины. И еще – никогда, ни при каких обстоятельствах, не соглашайтесь на переливание вашей крови кому-либо. Ваши показатели я занесу в карту как «норму», но если другой врач в мое отсутствие решит провести донорскую процедуру, у нас возникнут проблемы международного масштаба.
Он вытащил из кармана халата небольшую визитку. Никаких номеров телефона, только тисненый герб и адрес на окраине Форкса, выбитый серебряными буквами.
– Мы находимся здесь. Приходите сегодня вечером. И наденьте что-нибудь теплое – в нашем доме прохладно.
Белла взяла визитку. Бумага была тяжелой, почти металлической на ощупь.
Когда доктор Каллен покинул палату, тишина обрушилась на нее с новой силой. Она смотрела на адрес и думала, как бы объяснить Чарли, что она собирается поехать в больницу, чтобы выпить чаю с семейством вампиров. Правду было не сказать, а ложь требовала осмотрительности.
К вечеру дождь перестал. Белла сказала отцу, что едет к новым друзьям из школы, и почти не погрешила против истины – друзья действительно были новыми, просто не совсем школьными. Дорога к дому Калленов вилась между вековыми деревьями, и когда старый пикап остановился перед викторианским особняком, Белла затаила дыхание. Дом был красив той красотой, которая говорила о деньгах, не выставляя их напоказ. Огромные окна пропускали теплый свет изнутри.
Ее встретила женщина с мягкими карамельными волосами и лицом мадонны. Эсме Каллен излучала доброту, которая была почти осязаемой.
– Белла, дорогая, заходи скорее. Карлайл рассказал мне о тебе. Мы так рады, что ты согласилась приехать.
Внутри дом был музеем изысканной архитектуры и безупречного вкуса. Но Белла больше смотрела на людей, входящих в гостиную. Они появлялись из разных углов, словно тени обретали плоть. Эммет – огромный, с веселым взглядом, который не вязался с образом вампира. Розали – блондинка такой красоты, что у Беллы перехватило дыхание. Джаспер, с изможденным лицом ветерана войны, который оставался в дверях, словно опасаясь подойти ближе. И наконец, Эдвард.
Он стоял в дальнем конце комнаты, у фортепиано. Пальцы его бесцельно касались клавиш, не издавая звука. Черты обострились, золотистые глаза горели напряжением. Белла почувствовала, как ее сердце снова пропускает удар. Он выглядел как ожившая скульптура Кановы – идеальный и опасный.
– Ты пришла, – произнес он без интонации. – Зачем?
– Потому что твой отец убедителен, – Белла сама удивилась своему спокойствию. – И потому что я не люблю нерешенные загадки.
Эдвард усмехнулся. Это была невеселая усмешка.
– Загадка здесь – ты. Я слышу мысли каждого в этой комнате. Эммет думает о том, как бы он раздавил медведя на охоте. Джаспер анализирует твои эмоции и старается не поддаться вашему с ним общему волнению. Розали раздражена твоим присутствием, потому что считает тебя угрозой нашей безопасности. Эсме молится, чтобы все прошло мирно. Карлайл составляет запасной план действий. А ты – тишина. Ни одной мысли. Как ты это делаешь?
– Я не знаю, – честно сказала Белла, проходя в глубь гостиной. Она остановилась в нескольких футах от Эдварда. – Может, я просто скучная.
– Ты не скучная, – возразил он и взглянул на отца. – Ты – лакмусовая бумажка моего контроля. Каждый раз, когда ты рядом, я должен повторять про себя алфавит на всех известных мне языках, чтобы просто не прыгнуть.
Карлайл Каллен бесшумно вошел в круг света, остановившись между ними.
– Эдвард, я рассказал Белле о нашей природе, – сказал он тем самым тоном врача, который обсуждает тяжелый диагноз. – Она согласилась сотрудничать. И я попросил тебя держать дистанцию до тех пор, пока ты не сможешь контролировать базовые реакции.
Эдвард вздрогнул, и Белла впервые увидела его не как загадочного подростка, а как сына своего отца. В его глазах мелькнула обида и покорность.
– Ты думаешь, я не пробовал? – голос его сорвался на шепот. – Я не был в школе два дня, потому что боялся. Боялся, что если она моргнет не так, я окажусь в ее горле.
От этих слов у Беллы кровь застыла в жилах. Она снова почувствовала это – смесь ужаса и острого, почти болезненного интереса. Существо перед ней было чудовищем из мифов, но страдало от этого. Эдвард Каллен ненавидел себя за то, каким его сделала природа, и Белла вдруг поняла, что ее запах – не единственная причина его терзаний. Он был одинок. Чудовищно, вечно одинок.
– Тогда давай проверим, – сказала она, и Карлайл нахмурился. – Доктор Каллен, вы же сказали, что мое сознание закрыто от него. Значит, я уже имею преимущество. Если я буду спокойна, если я не буду делать резких движений, возможно, его инстинкт утихнет?
– Это не так работает, – покачал головой Карлайл. – Инстинкт не зависит от твоего поведения. Запах остается.
– Но может, дело не только в запахе? – вмешалась Эсме с мягкой интонацией. – Может, Эдварду нужно услышать ее? Если он не может читать мысли, то пусть услышит слова. Настоящие слова, а не просто звуки.
Эдвард посмотрел на приемную мать с благодарностью. Белла заметила, как Эсме Каллен была связующим элементом этого странного клана. Она излучала эмпатию, которая смягчала даже ярость Розали.
– Я хочу попробовать, – сказала Белла и села на диван, намеренно подставляя шею. Жест был почти самоубийственным, но она рассчитывала, что это продемонстрирует доверие. – Эдвард, сядь напротив. Расскажи, как давно ты стал вампиром.
Эдвард сделал шаг вперед, и Карлайл предостерегающе поднял руку:
– Медленно. Помни о пульсе.
Пульс Беллы действительно участился, когда Эдвард сел в кресло в пяти футах от нее. Она чувствовала его напряжение физически, как надвигающуюся грозу.
– Я родился в 1901 году, – сказал он хрипло. – В Чикаго. Умирал от испанского гриппа. Мать умоляла Карлайла спасти меня. Он работал в госпитале. Он превратил меня.
– Значит, ты был человеком, – Белла старалась говорить спокойно. – Ты помнишь, каково это?
– Каждую секунду. Помню вкус пирога с вишней. Помню боль в костях от лихорадки. Помню мамин голос. – его голос стал глубже. – И помню, как эта память превращается в насмешку, когда ты просыпаешься с жаждой крови в горле.
Белла смотрела на него и видела не чудовище. Она видела мальчика, который умер в семнадцать лет и воскрес в вечном кошмаре. Ее собственные проблемы – переезд к отцу, неловкость в школе – показались ей ничтожными.
– А ты, Эдвард? – спросила она. – Чего ты хочешь на самом деле? Кроме моей крови.
Он фыркнул, но в звуке была боль.
– Я хочу, чтобы ты уехала из Форкса и жила счастливо. Но я эгоист. Я хочу, чтобы ты осталась и помогла мне доказать, что я не монстр.
Карлайл Каллен наблюдал за этим диалогом с выражением клинициста, который видит, как пациент преодолевает кризис. Он подошел ближе и положил руку на плечо Эдварда.
– Ты никогда не был монстром, – сказал он с отцовской твердостью. – Ты был испуганным ребенком, которому дали вечность. А теперь ты должен решить, что с этой вечностью делать.
Разговор в доме Калленов затянулся до полуночи. Эсме подала чай, который действительно слегка пах травами, но Белла пила его без опаски. Постепенно к беседе присоединились и остальные. Эммет рассказал, как обрадовался сверхъестественной силе, потому что теперь может ломать деревья в лесу. Розали смягчилась ровно настолько, чтобы признать, что Белла «хотя бы не визжит при виде нас». Джаспер держался на расстоянии, но когда атмосфера стала менее напряженной, он сообщил, что эмоции Беллы сейчас – «смесь любопытства, ужаса и странной привязанности».
– Это та привязанность, которую я чувствую к вам всем, – пояснил он. – Она не искусственная. Она настоящая.
Эдвард впитывал каждое слово Беллы как губка. К концу вечера расстояние между ними сократилось до трех футов, и никто, включая Карлайла, не нашел это опасным.
– У меня есть условие, – сказал глава семейства, когда Белла уже собиралась уходить. – Этот вечер был экспериментом под моим наблюдением. В школе вы должны придерживаться правил: Эдвард сидит не ближе чем за парту от вас, не разговаривает без свидетелей, не остается в одном помещении после уроков. Через месяц мы проведем еще одну домашнюю встречу и проверим прогресс.
– А если я не соглашусь? – спросила Белла.
– Тогда я попрошу Эдварда уехать на Аляску, к нашим кузенам, до вашего совершеннолетия.
Эдвард сжал зубы. Белла видела, как эта перспектива ранит его, и поняла, что не сможет стать причиной изгнания.
– Я согласна, – сказала она. – Увидимся на биологии. Постарайся не убить меня раньше, чем мы сдадим контрольную.
Эдвард улыбнулся, и это была первая за вечер настоящая улыбка, не искривленная мукой.
На следующий день в школе Форкса что-то изменилось. Белла чувствовала это кожей. Одноклассники, которые раньше глядели на нее с праздным любопытством, теперь смотрели с напряжением. Майк Ньютон особенно нервничал, когда подходил к ее парковке.
