В конце октября Полесский государственный радиационно-экологический заповедник не умирает — он просто выцветает, словно старый полароидный снимок, забытый на подоконнике. Березняк вдоль разрушенных мелиоративных каналов роняет последний лист цвета ржавой жести, болотная трава ложится под холодным дождем плотным войлоком, а из низин реки Припять поднимается тот самый знаменитый чернобыльский туман — густой, жирный, пахнущий мокрым торфом, прелой сосновой корой и чем-то неуловимо металлическим, от чего на языке к вечеру появляется привкус медной монеты.
Научно-поисковая группа сектора радиоэкологического мониторинга в составе четырех человек перешла границу десяти километровой внутренней зоны у бывшего разъезда Семиходы в восемь утра.
Их задача на эти двое суток казалась рутинной до скуки: пройти пешим маршрутом по западному крылу второй очереди захоронений Рыжего леса — туда, где из-за поваленных буреломом сосен не проходил даже гусеничный вездеход, — взять пробы грунта из старых наблюдательных скважин на глубине метра и проверить уровень стронция-90 и америция-241 в грунтовых водах.
Вел группу сорокалетний Артем Коваль — бывший офицер инженерно-саперных войск и старший проводник сектора, человек с коротким ежиком седых волос, обветренным скуластым лицом и привычкой проверять каждый шаг щупом прежде, чем поставить подошву берца на рыжий мох. Он ходил по Зоне двенадцать лет, знал наперечет все провалившиеся погреба в снесенных деревнях и больше всего на свете не любил две вещи: диких кабанов-подранков и городских романтиков, ищущих в здешних лесах «аномалии».
Следом за ним, тяжело дыша под весом рюкзака с керноотборником и свинцовыми контейнерами для проб, шагал радиохимик из столичного института Вадим Скворцов — тридцатипятилетний очкарик в ярко-синей мембранной куртке, который всю дорогу нервно поглядывал на экран своего цифрового дозиметра-спектрометра МКС-АТ6130, пристегнутого к лямке на груди.
Третьей шла двадцативосьмилетняя Лена (Елена Викторовна) Морозова — специалист по радиосвязи и георадарному картированию, хрупкая, коротко стриженная девушка в потертой горке, с армейским широкополосным сканером частот AOR на поясе. А замыкал цепочку стажер Денис — двадцатидвухлетний дипломник физфака, для которого этот выход в закрытый сектор за периметром «Дуги» был первым в жизни и который каждые десять минут хватался за фотоаппарат, снимая проржавевшие треугольные знаки радиационной опасности, вросшие в стволы кривых, многовершинных сосен.
К двум часам дня они дошли до квадрата 14-Б — глухой, заболоченной котловины в четырех километрах к северо-западу от бывшей станции Янов, где в восемьдесят седьмом году бульдозеры БАТ-М сгребали в глубокие песчаные траншеи зараженный верхний слой почвы и мертвый, рыжий от гамма-ожога сосновый лес.
Туман здесь стоял такой плотный, что верхушки деревьев растворялись в белесом молоке уже на высоте десяти метров, а звуки гасли в трех шагах. Дозиметры на груди у каждого издавали редкое, ленивое потрескивание обычного для этих мест фона — около четырнадцати микрозивертов в час, хотя стоило сойти с песчаной бровки в низину к заросшим папоротником валам могильников, как прибор Вадима тут же заливался тревожной трелью, подпрыгивая до ста пятидесяти.
— Привал пятнадцать минут на сухом бугре, — негромко скомандовал Артем, останавливаясь у бетонного геодезического столбика и сбрасывая рюкзак на поваленный ствол березы. — С настила в мох не сходить, грибы и ягоды руками не трогать, воду пить только из фляг. Вадим, бури третью скважину здесь у репера, а мы с Леной пока привяжем точку по GPS и свяжемся с базой в Чернобыле.
Лена села на ящик с оборудованием, достала штатную рацию Motorola, вытянула антенну и нажала тангенту вызова дежурного диспетчера на КПП «Дитятки».
Вместо привычного шипения ретранслятора из динамика рации вдруг вырвался сухой, оглушительный треск статики, а экран GPS-навигатора в руках Артема мигнул и сбросил спутники, показав нулевые координаты.
— Странно, — нахмурилась Лена, переключая каналы. — Магнитной бури сегодня по сводке не было, до вышки ретранслятора на ЧАЭС по прямой семь километров, а эфир забит наглухо какой-то узкополосной несущей помехой…
Она отложила штатную рацию, достала из кофра свой широкополосный частотный анализатор со штыревой антенной, надела наушники и начала медленно прокручивать валкодер в нижнем коротковолновом и ультракоротковолновом диапазоне советской армейской связи — от тридцати до пятидесяти мегагерц.
Прошла минута. И вдруг пальцы девушки замерли на колесике настройки.
Лицо Лены под капюшоном штормовки стало сосредоточенным и бледным. Она сняла одну чашку наушников и протянула ее Артему:
— Тёма… Послушай. Частота 38,450 мегагерц. Старый советский танковый и бункерный диапазон радиостанций Р-123 и Р-105М.
Артем прижал холодный амбушюр к уху.
Сквозь густое, маслянистое шипение эфира, похожее на шум дождя по крыше, в наушнике с пугающей, механической четкостью бился чистый, без малейших замираний ионосферы сигнал ближнего поля — значит, передатчик работал не за сто километров, а буквально в трехстах — четырехстах метрах от них, прямо здесь, в тумане квадрата 14-Б!
Сначала шли три коротких тональных зуммера хронометра: пик… пик… пик…
Затем раздавался тяжелый щелчок срабатывания реле магнитной ленты или микрофонного клапана, и мужской голос — глухой, ровный, чуть искаженный старым угольным микрофоном, но совершенно живой, с отчетливым слышимым дыханием между фразами — начинал диктовать в пустоту:
— «Циркулярно. Всем узлам связи первого сектора. Я — «Кедр-Ноль-Четыре». Время — ноль один час, двадцать семь минут. Продолжаю замер на горизонте минус двенадцать. Давление в контуре растет. Кто меня слышит — не открывайте верхний шлюз. Повторяю: не открывайте верхний шлюз, они идут по тепловому следу… Перехожу на прием. Конец связи».
Щелчок. Три секунды мертвой тишины. Затем снова три писка зуммера: пик… пик… пик… И тот же самый голос с той же самой интонацией заново: «Циркулярно. Всем узлам связи первого сектора. Я — «Кедр-Ноль-Четыре»…»
— Автоматический маяк на закольцованной магнитной ленте? — неуверенно спросил подошедший сзади стажер Денис, у которого от этого глухого голоса из тумана по спине поползли мурашки. — Может, военные на учениях забыли ретранслятор или сталкеры шутят?
— Какие сталкеры в закрытом периметре второй очереди могильников, Денис? — жестко покачал головой Артем, возвращая наушник Лене и доставая из планшета заламинированную карту-километровку восемьдесят шестого года. — И какой аккумулятор прокрутит ламповую радиостанцию и магнитофон тридцать с лишним лет в сыром лесу без внешнего питания?! Тут все ЛЭП срезаны на медь еще в девяносто пятом году!
— А сигнал идет ровно с азимута двести восемьдесят градусов, — сказала Лена, глядя на стрелку пеленгатора и медленно поворачиваясь лицом к темной, затянутой туманом гряде соснового бурелома за третьим валом песчаных траншей. — Мощность передатчика не больше двух-трех ватт, источник под землей или за бетонным экраном, максимум в двухстах пятидесяти метрах от нас. И посмотри на георадар, Артем: под этим песчаным холмом на глубине четырех метров идет правильная прямоугольная пустота тридцать на двенадцать метров с железобетонным перекрытием!
Артем опустил взгляд на свою старую карту восемьдесят шестого года.
На карте в квадрате 14-Б не значилось никаких построек — только зеленая штриховка соснового бора и синяя жилка болота. Но Коваль хорошо знал историю Зоны: в конце семидесятых годов в лесах вокруг строящейся станции и объекта «Чернобыль-2» военные связисты и гражданская оборона строили десятки резервных подземных пунктов управления и необслуживаемых усилительных пунктов (НУПов) правительственной связи, которые не наносились ни на одну гражданскую карту, а в восемьдесят седьмом году при ликвидации Рыжего леса многие из них просто засыпали сверху трехметровым слоем песка и глины.
— По инструкциям сектора мы обязаны зафиксировать любой несанкционированный источник радиоизлучения и проверить целостность консервации объекта, — сказал радиохимик Вадим, поправляя очки. — Может, там внутри старый радиоизотопный термоэлектрический генератор — РИТЭГ на стронции-90 — до сих пор фонит и питает аппаратуру! Если капсулу разгерметизировали мародеры, это ЧП на всю область. Идем смотреть, тут двести метров пройти.
До сумерек оставалось еще два часа.
Артем проверил карабин с резиновыми пулями от зверя, раздал группе респираторы-лепестки «Снежинка» и мощные налобные фонари, и четверо исследователей гуськом, след в след по узкой песчаной гриве, двинулись сквозь белый, неподвижный туман на голос невидимого радиомаяка.
Холм без единой травинки и теплая сталь
Чем ближе они подходили к пеленгу, тем сильнее менялся лес вокруг.
Кривые, уродливо разветвленные сосны-мутанты с длинной, как сухая проволока, хвоей расступились, открыв широкую, идеально круглую песчаную насыпь диаметром метров сорок, поросшую лишь мертвым белесым лишайником.
И тут случилась первая странность, которая заставила радиохимика Вадима остановиться и трижды постучать согнутым пальцем по стеклу своего профессионального дозиметра МКС-АТ6130.
В ста метрах позади, у края траншей Рыжего леса, фон составлял восемьдесят — сто микрозивертов в час. Здесь же, прямо на склоне насыпи посреди одного из самых грязных радиоактивных пятен планеты, цифровой индикатор прибора вдруг замолчал и начал стремительно сбрасывать цифры вниз: 10… 4… 1… 0,08… 0,02 микрозиверта в час!
— Этого не может быть, — прошептал Вадим, доставая из подсумка второй, стрелочный армейский радиометр ДП-5В и проверяя его контрольным источником. — ДП-5 рабочий! Но здесь, на этом пятачке, гамма-фон ниже естественного природного фона Земли! Словно что-то под этим холмом работает как гигантская черная дыра и поглощает в себя все ионизирующее излучение из почвы!
На вершине холма из серого песка торчали два бетонных вентиляционных оголовка в виде срезанных пирамид с заржавевшими жалюзи, а с северной стороны насыпи в глубь холма уходил наклонный бетонный потерн — входной тамбур с массивной стальной гермодверью образца гражданской обороны СССР семидесятых годов, оснащенной четырьмя клиновыми задрайками и круглым штурвалом посередине.
По логике вещей дверь, засыпанная во время ликвидации аварии в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году, должна была быть заварена по контуру электросваркой и покрыта трехсантиметровым слоем бурой слоистой ржавчины.
Но когда Артем спустился по бетонным ступеням в потерн, где на дне стоял густой, как молоко, туман, и посветил фонарем на стальную плиту двери, у него перехватило дыхание.
Сварные швы на петлях и косяке были разорваны — но не снаружи болгаркой или автогеном мародеров, а словно выдавлены чудовищным, многотонным усилием изнутри или лопнули от резкого перепада температур!
Сама стальная гермодверь весом в триста килограммов была приоткрыта ровно на два пальца — темная, узкая щель вела в черную утробу подземного бункера.
А когда Артем, сняв тактическую перчатку, осторожно коснулся тыльной стороной ладони толстой броневой стали вокруг штурвала, он отдернул руку так, будто прикоснулся к живой человеческой коже.
На улице в октябрьском лесу было плюс четыре градуса, бетон стен потерны леденил пальцы. Но стальная дверь бункера была теплой — градусов тридцать шесть — тридцать семь, и под ладонью в толще металла ощущалась едва заметная, низкочастотная вибрация, словно глубоко под землей вращался тяжелый маховик или билось в бетонной коробке огромное, медленное сердце!
Из двухсантиметровой щели приоткрытой гермодвери наружу не тянуло ни плесенью, ни затхлой стоячей водой затопленных подземелий. Оттуда медленно вытекал сухой, горячий воздух, пахнущий раскаленным трансформаторным маслом, озоном, формалином и… горелой сосновой хвоей — точно такой же, какой пахло над четвертым энергоблоком в первые ночи мая тысяча девятьсот восемьдесят шестого года.
В наушниках у стоявшей на ступенях Лены сигнал на частоте 38,450 МГц взвыл с такой мощью, что зашкалил индикатор уровня поля:
— «…Я — «Кедр-Ноль-Четыре». Время — ноль один час, двадцать семь минут. Кто меня слышит — не открывайте верхний шлюз…»
— Артем, не надо туда входить, — вдруг очень тихо, схватив проводника за рукав горки, сказала Лена. В ее серых глазах стоял тот самый безотчетный, древний страх, которому человек учится раньше речи. — Посмотри на штурвал двери. На нем изнутри, со стороны бункера, намотана стальная проволока и обрывки пожарного рукава — кто-то пытался удержать или заблокировать этот штурвал изнутри, чтобы дверь не открылась наружу, а потом проволока лопнула! Давай просто запишем координаты в журнал и уйдем отсюда к станции Янов до темноты!
— И что мы напишем в отчете для администрации Зоны и СБУ, Лена? — возразил Вадим, которому научный азарт уже затмил осторожность. — Что мы нашли действующий нелегальный передатчик и теплый бункер в закрытом периметре, испугались сквозняка и убежали? Да нас завтра же лишат пропусков и спишут из сектора за профнепригодность! Мы только заглянем в первый тамбур, сфотографируем шильдик объекта, отключим этот проклятый магнитофон на тумблере и через десять минут выйдем! Денис останется наверху у входа со связью и карабином для страховки.
Артем колебался пять секунд.
Инстинкт старого сапера кричал ему, что Лена права и трогать эту теплую дверь нельзя. Но долг старшего группы, отвечающего за обследование квадрата, перевесил.
— Ладно, — глухо сказал Коваль, доставая из ножен тяжелый саперный нож-мачете и проверяя заряд основного фонаря. — Денис, стоишь здесь на верхней ступеньке потерны. Внутрь ни шагу. Каждые две минуты подаешь голос в дверной проем. Вставляем в щель гермодвери стальной лом от керноотборника как стопор, чтобы она случайно не захлопнулась за нами. Внутри ничего руками не трогать, идем плотной тройкой: я первый, Вадим за мной, Лена замыкает. У нас ровно десять минут.
Он взялся обеими руками за теплый обод штурвала и потянул тяжелую стальную плиту на себя.
Ржавые петли не скрипнули — они были густо смазаны какой-то темной, похожей на старый солидол вязкой массой. Дверь распахнулась в темноту тамбура. Артем положил поперек высокого стального комингса порога титановый лом бура, блокируя полотно двери, и три ярких белых луча светодиодных фонарей прорезали черноту подземного коридора.
Горизонт минус шесть: календарь за двадцать шестое апреля
Сразу за входным тамбуром и второй, распахнутой настежь внутренней газонепроницаемой дверью начиналась узкая бетонная лестница, уходившая крутым маршем под землю на глубину около шести метров — на основной рабочий ярус объекта.
Стены лестничного спуска были выкрашены казенной советской масляной краской: снизу до уровня плеча — грязно-зеленой, выше — побелкой. На стене у поворота висел выцветший плакат гражданской обороны в деревянной рамке и черная эбонитовая табличка с белыми буквами: «Объект ПУ-14 («Кедр-04»). Вход по спецпропускам».
Но стоило троим исследователям спуститься по ступеням в нижний коридор, как уши им заложило от странного, ватного акустического эффекта, а под сводом потолка ровно, вполнакала горели тусклым желто-оранжевым светом нитей накаливания старые советские лампы в чугунных решетчатых плафонах «Желудь»!
— Откуда здесь ток?! — шепотом выдохнул Вадим, светя фонарем на бронированный свинцовый кабель, тянувшийся под потолком. — Ведь все внешние фидеры от подстанции ЧАЭС обрублены тридцать лет назад!
— В конце коридора за гермопереборкой дизель-генераторная, — так же тихо ответил Артем, прислушиваясь к низкому, ровному гулу, который шел не из машинного зала сбоку, а откуда-то снизу, из-под бетонного пола первого яруса. — Но дизель не работает: выхлопа нет, соляркой не пахнет. Гудит что-то ниже, на втором подземном уровне.
Они прошли по коридору в главный аппаратный зал узла связи.
Зал представлял собой просторную прямоугольную комнату без окон, заставленную вдоль стен высокими серыми металлическими стойками закрытой аппаратуры ЗАС (засекречивающей аппаратуры связи), телеграфными аппаратами в деревянных кожухах, осциллографами и массивными зелеными блоками радиостанций.
В комнате царил идеальный, пугающий порядок — словно дежурная смена связистов вышла отсюда на перекур ровно пять минут назад.
На длинном столе оперативного дежурного, покрытом зеленым сукном под оргстеклом, стояли три фаянсовые кружки с бурым ободком давно высохшего чая. Рядом в граненой пепельнице лежали три окурка папирос «Беломорканал». На стене над пультом висел отрывной настенный календарь за 1986 год, где последним оторванным листком значилась пятница, а на открытой странице красовалась жирная черная цифра: «26 АПРЕЛЯ. СУББОТА. Восход 5.44, заход 20.13».
А прямо над календарем тикали старые круглые электрические вторичные часы «Стрела».
Их минутная стрелка стояла ровно на цифре 01 час 27 минут. Раз в минуту стрелка с сухим щелчком дергалась вперед на одно деление — на 01:28, замирала на секунду и тут же с хрустом возвращалась обратно на 01:27! Часовой механизм внутри бункера бился в одну и ту же минуту, которая произошла через четыре минуты после взрыва четвертого реактора в стальной ночи двадцать шестого апреля восемьдесят шестого года!
В дальнем углу зала на стойке радиопередатчика Р-123М светился зеленый кошачий глазок индикатора настройки, а рядом крутились бобины тяжелого стационарного проволочного магнитофона МН-61 (такие ставили на черных ящиках самолетов и в бункерах ПВО).
Тонкая стальная проволока перематывалась с катушки на катушку, доходила до конца, срабатывал автореверс, и магнитофон заново пускал в эфир запись: «Циркулярно. Всем узлам связи первого сектора. Я — «Кедр-Ноль-Четыре»…»
Вадим подошел к столу дежурного и посветил фонарем в раскрытый «Журнал приема и сдачи дежурств и радиограмм в/ч 44918».
Записи за ночь с двадцать пятого на двадцать шестое апреля 1986 года велись твердым почерком старшего лейтенанта Кравчука:
«01:23. Сильный сейсмический толчок со стороны промплощадки АЭС. Погасло внешнее энергоснабжение, автоматика перевела объект на автономный контур. Связь с узлом «Припять» прервана».
«01:25. Приборы радиационной разведки верхнего периметра зашкалили (свыше 200 рентген/час). По инструкции «Атом» задраены верхние гермодвери, включена фильтровентиляционная установка. В нижнем техническом каземате (горизонт -12 м, экспериментальная лаборатория волнового экранирования «Контур-С») зафиксирован пробой вакуумной камеры после скачка напряжения в сети станции».
А дальше почерк лейтенанта срывался в крупную, прыгающую скоропись человека, писавшего в ужасе:
«01:26. Из нижнего шлюза горизонта -12 вышел дежурный лаборант Снегирев. Снегирев не отвечает на команды, температура тела не определяется, дозиметр в его присутствии падает в ноль, из темени за его спиной идут остальные. Они не отбрасывают тени под лампами и повторяют наши последние фразы. Радиостанцию поставил на кольцо предупреждения. Мы с сержантом Лукиным уходим через верхний…»
Строчка обрывалась длинным чернильным росчерком поперек разлинованного листа.
И в этот момент Лена, стоявшая у дальней стены зала, где располагались стеклянные шкафы с документацией и дозиметрическими приборами, вдруг сдавленно вскрикнула и отступила назад, наткнувшись спиной на плечо Артема:
— Тёма… Посмотри на пол и на стены за стойками!
Артем и Вадим повернули лучи своих мощных фонарей туда, куда указывала дрожащая рука девушки.
На бетонном полу и на серой масляной краске стен позади стоек аппаратуры, прямо напротив массивного круглого стального люка в полу, ведущего на нижний горизонт «минус двенадцать метров», были отпечатаны четыре человеческих силуэта.
Но это были не нарисованные краской контуры.
Вся стена вокруг силуэтов была покрыта темным, маслянистым налетом старой копоти и радиоактивной пыли, а сами человеческие фигуры — двое стоящих у стены с поднятыми к лицу руками, третий, упавший на одно колено у пульта, и четвертый, тянувшийся пальцами к дверному косяку, — зияли на бетоне ослепительно белыми, выжженными до чистой извести пятнами, точно такими же, как знаменитые «тени Хиросимы» после ядерной вспышки!
Людей в зале не было — ни костей, ни истлевшей формы, ни обуви. Четыре человека из дежурной смены тысяча девятьсот восемьдесят шестого года словно испарились в одну долю секунды от какого-то чудовищного энергетического или пространственного выброса из нижнего люка, оставив на бетоне только свои белые негативные отпечатки!
И самое жуткое: когда луч фонаря Артема скользнул по этим белым силуэтам на стене, ему на мгновение показалось, что белые тени шевельнулись — та фигура, что была отпечатана у косяка, медленно повернула белое пятно головы вслед за лучом его фонаря!
— Выключай магнитофон и уходим отсюда, немедленно! — скомандовал Артем, чувствуя, как воздух в аппаратном зале вдруг начал стремительно густеть и наливаться сухой, звенящей тяжестью, от которой из носа пошла кровь.
Вадим протянул руку к тумблеру питания радиостанции Р-123М и со щелчком перевел его в положение «Выкл.».
Зеленый глазок лампы погас. Бобины проволочного магнитофона остановились.
И в наступившей гробовой тишине подземелья, где больше не крутилась стальная проволока, из динамика полностью обесточенной, выключенной из сети радиостанции вдруг раздался тихий треск и тот же самый глухой голос старшего лейтенанта Кравчука произнес совершенно другие слова — которых не было на записи:
— «Зря вы открыли верхний шлюз, ребята. Теперь нас здесь семеро. Время — ноль один час, двадцать семь минут…»
Когда тени встают со стен
Одновременно с этими словами из динамика выключенной рации тяжелый чугунный люк в полу посреди аппаратного зала, ведший на затопленный мраком горизонт «минус двенадцать метров», с глухим стоном металла провернулся на резьбе сам собой и откинулся набок!
Из черного колодца под полом не вырвалось ни пламени, ни пара.
Оттуда поднялся столб абсолютной, слепящей черноты — не просто отсутствия света, а густой, вязкой, поглощающей фотоны фонарей субстанции, похожей на клубящийся черный пепел в невесомости, внутри которого светились бледно-голубым мертвым светом черенковского излучения тонкие ветвистые прожилки, напоминающие кровеносную систему или корни сосен Рыжего леса!
Дозиметр МКС-АТ6130 на груди у Вадима вдруг издал пронзительный, захлебывающийся визг и взорвался изнутри — жидкокристаллический экран лопнул черным пятном, осыпав куртку осколками стекла.
А четыре белых выжженных силуэта на бетонной стене за стойками аппаратуры вдруг отделились от плоскости штукатурки, обретая плоский, рваный трехмерный объем, словно вырезанные из серого пепла, рентгеновской пленки и пустоты куклы в контурах военной формы восемьдесят шестого года, и сделали первый беззвучный шаг по бетонному полу к троим застывшим людям!
Где-то там, внизу на горизонте «минус двенадцать», в ночь аварии двадцать шестого апреля секретная военная установка волнового экранирования «Контур-С», попав под чудовищный нейтронный и электромагнитный удар взорвавшегося реактора, сотворила страшную физическую аномалию — замкнутый пространственно-энергетический карман, «голографическую ловушку времени», которая выжгла из людей всю живую материю и тепло, превратив их в вечно голодные энергетические слепки, способные существовать и двигаться только за счет поглощения чужого тепла, радиации и живого электричества человеческой нервной системы!
Тридцать восемь лет они были намертво заперты в этом бункере за заваренной гермодверью, бесконечно проживая одну и ту же минуту — 01:27 — и транслируя в эфир сигнал старой рации, как глубоководный удильщик светит фонариком во тьме, чтобы однажды живые люди снаружи услышали зов, сбили ржавую окалину и сами открыли им выход на поверхность!
— Назад! К лестнице, бегом! — заорал Артем, отталкивая оцепеневшего Вадима и Лену за спину в коридор.
Но радиохимик Вадим, пятившийся от люка с поднятым фонарем, споткнулся о бронированный кабель на полу и упал на одно колено всего в метре от первой шагнувшей из-за стойки пепельно-белой фигуры!
Фигура без лица — лишь с двумя провалами рентгеновского свечения на месте глазниц — наклонилась над ним и протянула к его груди плоскую, сотканную из серого тумана и статики ладонь.
Она даже не коснулась его куртки — прошла в двух сантиметрах над тканью.
Но в ту же секунду синяя синтетическая мембрана на груди Вадима покрылась толстой белой коркой кристаллического инея, словно на нее вылили ведро жидкого азота, стекла его очков треснули пополам от мгновенного перепада температур, а сам Вадим захрипел, схватившись побелевшими пальцами за горло и падая навзничь в судорогах:
— Холодно… Тёма, оно тянет тепло из сердца!..
Артем не бросил его.
В один прыжок метнувшись обратно в двери аппаратного зала, проводник на ходу сорвал с пояса фальшфейер — сигнальный охотничий патрон красного огня повышенной яркости для отпугивания волков, который давал при горении температуру в полторы тысячи градусов и ослепительный сноп магниевых искр, — рванул шнур терочного запала и швырнул ревущий багровым пламенем пиротехнический факел прямо в грудь склонившейся над Вадимом белой тени!
Расчет старого сапера оказался точным: сущность, питавшаяся малыми токами и теплом живого тела, захлебнулась от резкого, избыточного теплового удара горящего магния! Белый силуэт беззвучно вспучился, пошел рваными полосами помех, как изображение на кинескопе старого телевизора при поднесении магнита, и отшатнулся назад к открытому люку!
В эти три выигранные секунды Артем ухватил полубессознательного, ледяного на ощупь Вадима за лямки разгрузки на плечах и с нечеловеческим усилием поволок его спиной вперед по бетонному коридору к лестничному маршу, где Лена уже светила им сверху фонарем:
— Денис! Помогай сверху, тяни Вадима! — крикнул Артем вверх, в прямоугольник туманного дневного света входной потерны.
Но сверху, с бетонных ступеней у входа, никто не ответил.
Когда Артем и Лена, задыхаясь и сдирая ладони в кровь о бетонные углы, втащили тяжелое, бьющееся в ознобе тело радиохимика по крутой лестнице в верхний тамбур и вывалились через приоткрытую гермодверь на ступени наружного входа, они увидели страшную картину.
Стажер Денис не стоял на верхней ступеньке с карабином.
Он стоял внизу в потерне, прямо по ту сторону стальной двери, прижавшись лбом и обеими ладонями к теплой броневой стали корпуса бункера, глаза его были широко открыты и абсолютно пусты, а губы беззвучно, в такт тиканью подземных часов шевелились, повторяя одну и ту же фразу:
— Циркулярно… Всем узлам связи первого сектора… Время — ноль один час, двадцать семь минут… Не открывайте верхний шлюз…
Сквозь стальную стену бункера низкочастотная волна установки уже начала переписывать электрические ритмы его молодого мозга под частоту застрявшей в восемьдесят шестом году смены!
А снизу, из темного проема внутренней лестницы бункера, за спиной Артема уже поднимался густой, черный, пронизанный голубыми молниями туман, и по ступеням вверх, не производя ни звука, скользили четыре белых рентгеновских силуэта, а на бетонной стене самого тамбура рядом с ними уже начали проступать, наливаясь белизной, три новых контура — силуэты самого Артема, Лены и Вадима, которые бункер спешил впечатать в свой вечный камень!
— Лена, бери Дениса за воротник и тащи вверх по ступеням на холм! — рявкнул Артем, с размаху отрывая застывшего стажера от стальной стены и толкая его вверх к девушке.
Сам же Коваль нагнулся, выдернул из-под порога гермодвери заклинивший ее титановый лом керноотборника и всей массой своего восьмидесятикилограммового тела навалился снаружи на трехсоткилограммовую стальную плиту, захлопывая ее перед самым лицом поднимавшейся с последней ступеньки белой фигуры!
Из щели перед самым захлопыванием пахнуло таким лютым, космическим холодом, что ресницы и брови Артема мгновенно побелели от инея, а левую кисть, державшую край двери, обожгло холодом до кости.
БУМ! — конусный край гермодвери с глухим ударом вошел в стальную раму косяка!
Артем крутанул внешний штурвал на три полных оборота, вгоняя четыре стальных клиновых ригеля в пазы коробки, вставил титановый лом от бура сквозь спицы штурвала и в распор за бетонный выступ стены потерны, а затем с помощью прибежавшей сверху Лены подхватил под руки начинающего приходить в себя Вадима и ошалевшего Дениса и потащил их вверх по ступеням прочь от проклятого холма!
Позади них, внизу в бетонном колодце входа, в запертую изнутри стальную плиту гермодвери вдруг ударило изнутри что-то такой чудовищной силы, что трехсантиметровая броневая сталь выгнулась наружу пузырем с оглушительным колокольным звоном, а из двух вентиляционных бетонных оголовков на вершине холма в серое октябрьское небо со свистом вырвались два узких столба черного, светящегося голубыми искрами пепла, которые тут же растворились в густом чернобыльском тумане.
Запись на частоте 38,450
Они вышли к асфальтовой дороге у бывшего разъезда Семиходы уже в полной темноте, в семь часов вечера, ведя под руки бледного, потерявшего голос Вадима и молчаливого Дениса.
В медсанчасти Чернобыля врачи долго не могли понять клиническую картину: у радиохимика Вадима Скворцова и на левой кисти проводника Артема Коваля были зафиксированы глубокие ткани с признаками холодового некроза третьей степени — точно такого, какой бывает у полярников при контакте голой кожи с металлом на пятидесятиградусном морозе, хотя температура воздуха в лесу в тот день не опускалась ниже плюс пяти! При этом дозиметрический контроль показал на их одежде и обуви полное, стерильное отсутствие радионуклидов — даже тех фоновых частиц цезия, которые всегда приносят на подошвах из Зоны.
В официальном рапорте для администрации Заповедника Артем Коваль, предварительно поговорив наедине с Леной и взяв слово с напуганного до немоты Дениса, написал сухо и коротко: «В квадрате 14-Б обнаружен провал грунта над старым подземным сооружением связи с высокой концентрацией болотного метана и углекислоты. При попытке осмотра входа сотрудник Скворцов получил отравление рудничным газом и переохлаждение от контакта с баллоном сжатой углекислоты. Объект представляет угрозу обрушения, входной тамбур завален и заблокирован группой».
Он знал: если написать в отчете правду — о белых тенях на стенах, о часах, бьющихся в одну и ту же минуту 26 апреля 1986 года, и о холодном черном пепле из люка, — уже через неделю в квадрат 14-Б приедет новая большая комиссия с автогенами и кранами, срежет титановый лом со штурвала, распахнет верхний шлюз настежь, и тогда то, что осталось на горизонте «минус двенадцать», выйдет наружу уже не за тремя случайными путниками.
Через неделю, перед тем как уехать из Чернобыля в Киев на больничный, Артем и Лена в последний раз остановили служебный УАЗ на бетонном мосту через Припять на выезде из десяти километровой зоны.
Стоял тихий, пасмурный ноябрьский вечер. Над темной водой реки и над бесконечным, рыже-бурым морем застывшего леса расстилался густой белый туман.
Лена сидела на пассажирском сиденье, держа на коленях свой широкополосный радиосканер AOR. Посмотрев на Артема, чья левая рука была туго перебинтована после ожога холодом, она молча включила питание прибора и набрала на клавиатуре частоту 38,450 мегагерц.
Они оба думали, что там будет тишина — ведь Вадим перед самым выходом теней выключил тумблер питания передатчика и остановил бобины магнитофона!
Но едва засветился зеленый экран сканера, как сквозь тихое шипение эфира из маленького динамика в кабину машины снова пробились три четких тональных сигнала хронометра:
Пик… пик… пик…
Раздался тяжелый щелчок реле. И в тишине прозвучало два голоса.
Сначала — глухой голос лейтенанта из восемьдесят шестого года: «Циркулярно. Всем узлам связи первого сектора. Я — «Кедр-Ноль-Четыре». Время — ноль один час, двадцать семь минут…»
А сразу следом за ним, накладываясь поверх старой записи, в эфире тихо, с легким металлическим эхом прозвучал второй голос — точь-в-точь голос самого Артема Коваля, записанный бункером в ту секунду, когда он кричал в тамбуре:
— «…Помогай сверху! Кто меня слышит — мы ждем вас в квадрате четырнадцать-Б. Откройте верхний шлюз… Перехожу на прием».
Лена побелевшими пальцами выдернула аккумулятор из сканера, погасив экран.
В кабине было тихо. Артем молча завел мотор, включил передачу и нажал на газ, уводя машину прочь от реки в сторону контрольно-пропускного пункта и точно зная, что там, позади, под трехметровой толщей песка и рыжего мха, минутная стрелка на стене снова щелкнула с отметки 01:28 обратно на 01:27, начиная свой бесконечный круг сначала.
