Часть первая. Тропа, которой нет
Осень в Вышних Мхах никогда не была золотой. Она была серой, гнилой и тяжелой, как мокрое сукно. Дожди начинались в середине августа и не прекращались до самого ноября, превращая единственную дорогу, связывающую деревню с районным центром, в вязкую, чавкающую кашу. В этом году дожди пришли раньше, и к концу сентября лес вокруг деревни умер, так и не успев пожелтеть. Листья просто чернели на ветвях и падали в грязь, как дохлые летучие мыши.
Илья приехал в Вышние Мхи в прошлую субботу. Не по своей воле — его отправили сюда из областного архива «на картошку», хотя никакой картошки здесь давно не сажали. Старики доживали свой век, молодежь сбежала в города еще в девяностых. Илья должен был оцифровать похозяйственные книги сельсовета, но в первый же день в сельсовете прорвало трубу отопления, подвал затопило, и все бумаги превратились в разбухшую, смердящую массу.
Работы не было. Интернета тоже — вышка сотовой связи, единственный проблеск цивилизации, рухнула во время прошлогоднего ледяного дождя и так и лежала в поле, похожая на скелет гигантского насекомого. Оставалось только пить.
Пили в Вышних Мхах страшно, по-черному, с каким-то первобытным остервенением. Самогон здесь гнали на мухоморах, отчего по утрам языки становились синими, а в голове поселялись жирные, шевелящиеся черви. Илья, городской мальчик с бледной кожей и плохим зрением, поначалу отказывался. На третий день, сойдя с ума от звенящей тишины и вида черных гниющих изб, он впервые в жизни напился до слепоты.
Очнулся он на лавке в бане у бабы Нюры. Сама Нюра, сухая, как прошлогодний веник, старуха с лицом, похожим на печеное яблоко, сидела напротив и чистила ножом грибы. — Оклемался, архивная душа? — проскрипела она, не поднимая глаз. — Плохая ночь была. Леший по околице водил. Слышал, как ветки стучал? Илья не слышал ничего, кроме собственного пульсирующего в висках похмелья. Он хотел спросить, какой еще леший, но рот пересох. — На болото не ходи, — вдруг сказала Нюра, и нож в ее руке на секунду замер. — Там не леший. Там Марфа. Старая Марфа. Ей твоя городская кровь — что мед липовый. Сладкая, да липнет. — Какая Марфа? — просипел Илья. — Ведьма, — просто ответила баба Нюра и сплюнула на раскаленные камни каменки. Пахнуло паленой шерстью. — Болотная. Живая еще, паскуда. Старше меня будет. Я-то помню, как ее мать, Аграфена, деревню в сорок шестом году мором извела. А эта, видать, в нее пошла. Не ходи на болото, Илюша. Свернешь с гати на шаг — она тебя и примет. Глаз у нее птичий, желтый. Увидит — и пропал. Будет звать голосом матери, или жены, или кого ты там в городе оставил. Не оборачивайся. А коли обернешься — останешься. Станешь кочкой. Станешь туманом. Станешь ее руками, что детей из изб утаскивают.
Илья тогда решил, что это обычная деревенская байка для запугивания залетного дурака. Баба Нюра была не в себе, это читалось в ее бегающих, вечно влажных глазах. Он поблагодарил за спасение, отдал за самогон последние триста рублей и побрел к своей избе на окраине.
Изба досталась ему от дальнего родственника, о существовании которого Илья даже не подозревал, пока не пришло письмо от сельсовета. Дом был старый, вросший в землю по самые окна. Пахло в нем сыростью, мышами и чем-то сладковато-тошнотворным, словно за обшивкой стены сдохла и мумифицировалась корова. Илья заколотил ставни, запер дверь на тяжелый, кованый засов, который нашел в подполе, и попытался уснуть. Но сон не шел.
Снаружи, за стеной гниющего леса, начиналось болото.
Оно не было похоже на те болота, что показывают в документальных фильмах о природе. Там не было живописных кувшинок или задумчивых цапель. Это была открытая рана на теле земли. Огромная, плоская, заросшая чахлым, искривленным сосняком и ядовито-зеленым мхом. Вода в нем была не черной, а цвета застарелой ржавчины. Местами она пузырилась, выпуская на поверхность зловонные газы, которые пахли тухлыми яйцами и могильной землей.
Илья знал, что в километре от деревни, если идти по старой гати, проложенной еще пленными немцами, болото заканчивается топким озером, где по слухам стоит брошенный скит. Но гать давно сгнила. Местные говорили, что Марфа сама ее развалила, чтобы никто не ходил.
В ту первую ночь он проснулся от звука. Это не был треск ветки или крик ночной птицы. Это был смех. Тихий, булькающий, словно кто-то полоскал горло грязной водой прямо под его окном. Илья лежал, вцепившись в тонкое шерстяное одеяло, и слушал. Смех оборвался так же внезапно, как и начался, сменившись протяжным, влажным вздохом. Вздохнула сама трясина.
Утром, пытаясь смыть с себя липкий ночной страх, он пошел к колодцу. Деревня казалась вымершей. Ни дымка из труб, ни собачьего лая. Только вороны, жирные и наглые, сидели на коньках крыш. У колодца он столкнулся с местным пастухом, единственным мужиком в Вышних Мхах, который еще пытался держать скот. Мужик был без имени — все звали его просто Дед. У Деда не было трех пальцев на левой руке и левого уха. На вопросы он отвечал редко, предпочитая смотреть куда-то сквозь собеседника. — На болото смотрел? — спросил Дед, когда Илья вытягивал ведро. — Нет. А что? — Зовет, — Дед пожевал губами, из которых торчали желтые, прокуренные зубы. — Вчера Аглаину-почтальоншу звала. Аглая не дура, не пошла. А вот кот ее, Васька, сиганул. Только хвост мелькнул. Теперь Аглая плачет. Говорит, ходит Васька по ночам под дверью, скребется. А откроет — там не Васька. Там Марфа стоит, улыбается, и вся в тине. — Какая еще Марфа? — устало повторил Илья. Городская прагматичность в нем боролась с первобытным ужасом, и прагматичность пока побеждала. — Единственная, — отрезал Дед. — Она тут хозяйка. Лес — ее, вода — ее. И люди — ее, когда срок приходит. Срок у каждого свой. У кого в тридцать лет, у кого в семьдесят. Она не торопится. Она любит смотреть, как страх человека ест. Сначала надежда. Потом отчаяние. А потом пустота. Вот в пустоту она и заходит. Как в избу.
Илья махнул рукой и пошел к своей развалюхе. Он решил, что сегодня же найдет моторную лодку в сарае, заведет ее, если там осталось хоть полбака бензина, и по реке выберется к трассе. Хватит с него деревенской экзотики.
Он провозился в сарае до обеда. Лодка была, но она рассохлась так, что борта разошлись, а мотор внутри покрылся ржавчиной, напоминающей засохшую кровь. Илья ударил кулаком по гнилому дереву, разбив костяшки в кровь, и выругался.
И в этот момент он услышал песню.
Она доносилась со стороны леса. Женский голос, высокий и чистый, выводил какую-то старую, забытую колыбельную. Илья замер. В деревне не было женщин, способных петь так. У бабы Нюры голос был как ржавая пила, у других старух — прокуренный бас. А этот голос звенел, переливался, и в нем слышалась такая нечеловеческая тоска, что у Ильи защипало в глазах.
Песня звала. Она не произносила его имени, но он знал, что поют для него. Слова были неразборчивы, язык казался древним, певучим, но мелодия проникала прямо под череп, обходя разум. Она обещала тепло. Обещала сухую постель. Обещала мать, которая давно умерла в душной городской палате от рака.
Илья сделал шаг к лесу. Ноги стали ватными, чужими. Разум кричал: «Стой, это болото, это морок!», но тело хотело идти на этот голос. Хотелось сбросить тяжелые резиновые сапоги, зайти в теплую воду и просто уснуть.
— Илья! — резкий, хриплый окрик ударил его наотмашь.
Из-за угла избы выскочила баба Нюра. В руках у нее была длинная, кривая ветка орешника. Она подбежала к Илье и с размаху ударила его этой веткой по плечам, по спине, по голове. Удары были несильными, но жгучими, словно ветка была наэлектризована. — Дурень! Очнись, городской дурак! — визжала старуха. — Она тебя на запах крови взяла! На тоску твою городскую! Беги в избу, запирайся!
Илья споткнулся, упал в грязь. Чары песни мгновенно рухнули, оставив после себя звенящую пустоту и мерзкую, тянущую боль в висках. Он посмотрел на Нюру безумными глазами. — Что это было? — Марфа вечеряет, — тяжело дыша, ответила старуха. Она отбросила ветку. — Голодная она. Осень. Ей свежего надо. Она твою тоску учуяла, как волк — кровь. Пойдем. И засов, засов на дверь накинь. И окна воском залепи. У тебя воск есть?
Весь остаток дня Илья провел в избе, выполняя безумные приказы бабы Нюры, которая пришла к нему и отказалась уходить. Они залепили щели в рамах желтым церковным воском, который Нюра достала из-за пазухи. Она заставила его начертить над порогом углем перевернутый крест и рассыпать по подоконникам золу из печи. — Соль еще, — командовала Нюра, шаря по полкам. — Соль она не любит. Только где ж ее взять, соль-то, когда ее мыши давно съели…
Когда стемнело, они сидели в полной темноте. Нюра запретила зажигать свет. — Огонь ее приманит, — прошептала она. — Она в огне пляшет.
Илья сидел на табурете, сжимая в руке тяжелый чугунный ухват. Сердце колотилось где-то в горле. Он был атеистом, он верил в науку, в архивные документы, в бетонные стены. Но сейчас, в этой черной, пахнущей мышами и воском избе, он верил в ведьму. Он слышал, как она ходит вокруг дома.
Сначала это был просто шелест. Словно по сухой траве снаружи волокут что-то тяжелое и мокрое. Потом — скрежет. Длинные, острые ногти — или когти? — царапали бревна сруба. Илья видел, как в темноте поблескивают крошечные желтые точки. Они заглядывали в щели между ставнями.
— Не смотри, — прохрипела Нюра, вцепившись ледяными пальцами в его колено. — Глаз ее — яд. Увидишь — ослепнешь, и пойдешь.
Илья зажмурился до цветных пятен. Он слушал. Скрежет переместился к двери. Тяжелый, влажный удар, от которого дрогнул пол. Кто-то навалился на дверь всем весом. Старый кованый засов застонал. — Аграфена ее учила, — бормотала Нюра, быстро-быстро перебирая четки, сделанные из сушеных куриных лапок. — Аграфена-то сильнее была, она бы засов уже выломала. А эта… эта играет. Как кошка с мышонком.
Внезапно скрежет прекратился. Наступила абсолютная, звенящая тишина. В этой тишине Илья услышал звук, который напугал его больше, чем все царапания и удары. Это было бульканье. Тихое, ритмичное бульканье воды, словно кто-то набирал ее в рот прямо за стеной. А потом — плевок. И смех. Тот самый смех, который он слышал ночью, но теперь он был громким, сочным, и звучал прямо в печной трубе.
Сажа посыпалась в избу.
Нюра вскрикнула и начала неистово креститься той же рукой, в которой держала куриные лапки. Из печи донеслось тихое пение. Та самая колыбельная. Она звучала глухо, искаженно, но была узнаваема. Песня спускалась по дымоходу, заполняя комнату.
Илья почувствовал, как его веки наливаются свинцом. Тепло разливалось по телу. Ему стало так хорошо, так спокойно. Страх ушел. Осталась только бесконечная, уютная усталость. Мама всегда пела ему эту песню, когда он болел ангиной. Подоткни одеяло, милый, спи, усни… — Илья! — Нюра ударила его по лицу наотмашь, больно, открытой ладонью. — Не спи! Плюй! Плюй на пол!
Илья мотнул головой, приходя в себя. Слюна во рту стала сладкой, тягучей, как мед. Он сплюнул на некрашеные доски пола. Слюна зашипела и начала прожигать дерево, как кислота. — Господи… — выдохнул он.
— Она в трубе, — прошептала Нюра. Лицо старухи в темноте казалось черепом, обтянутым серой кожей. — Сейчас полезет. Аграфена всегда через печь ходила. И эта…
В печи что-то зашипело. Красные угли, которые Илья сам закрыл заслонкой два часа назад, вспыхнули ярко-зеленым, болотным огнем. Заслонка начала медленно, со скрежетом отодвигаться в сторону, хотя к ней никто не прикасался.
Илья вскочил, занося над головой чугунный ухват. Его трясло так, что зубы стучали. Он смотрел на черный провал печи, из которого тянуло ледяным смрадом гниющей органики, и понимал, что пятисотлетний засов на двери, воск и куриные лапки их не спасут. То, что жило на болоте, уже было здесь. Оно просто играло, продлевая ужин.
Зеленое пламя в печи взметнулось до самого потолка, на секунду осветив избу.
В этом мертвенном свете Илья увидел, как из-за печи, из темного угла, на него смотрят два желтых, немигающих глаза с вертикальными, как у птицы, зрачками. И тянутся к его горлу тонкие, узловатые пальцы, с которых капает черная, как нефть, вода.
Часть вторая. Гнилая кровь
Ухват со звоном упал на пол. Илья не разжал пальцы — они просто онемели, сведенные судорогой первобытного ужаса. Желтые глаза в печи не моргали. Они смотрели не на Илью и даже не сквозь него. Они оценивали его, как мясник оценивает кусок говядины на прилавке: сколько в нем жил, сколько жира, не испорчен ли он страхом.
Из глубины печи, из самого зеленого пламени, медленно, сустав за суставом, начала выползать рука. Это не была рука старухи или женщины. Кожа на ней была зеленовато-серой, полупрозрачной, и сквозь нее Илья с тошнотворной ясностью видел, как под ней пульсируют темные, раздутые вены, полные не крови, а густой, зацветшей жижи. Пальцы были слишком длинными, на каждом рос третий сустав, и заканчивались они не ногтями, а черными, блестящими, изогнутыми костяными крючьями.
Рука слепо пошарила по краю печи, нащупывая заслонку, и Илья услышал звук, от которого его волосы встали дыбом. Это был звук царапающего металла, но к нему примешивалось чавканье, словно металл был мягким, как свежее мясо.
— Соль! — взвизгнула баба Нюра, перекрывая колыбельную, которая теперь гремела прямо в ушах. — Соль в глаза ей! В печь сыпь!
Старуха, кряхтя и подвывая от ужаса, рухнула на колени. Она шарила по полу своими птичьими лапами, разбрасывая золу. Илья увидел, как ее пальцы наткнулись на старый, закопченный чугунок. Нюра схватила его, сорвала крышку. Внутри, вместо каши, лежала сероватая, слежавшаяся масса.
— Соль! — Нюра зачерпнула горсть и бросила в печь.
Зеленый огонь не зашипел. Он взвыл. Пламя изогнулось, став на мгновение фиолетовым, и рука ведьмы отдернулась, словно ее ошпарили кипятком. Из глубины печи донесся звук, похожий на крик выпи, но в десятки раз громче — вибрирующий, пробирающий до самых костей. Ставни на окнах задребезжали.
Илья схватил чугунок. Его руки тряслись так, что соль сыпалась сквозь пальцы на пол, прожигая доски так же, как недавний плевок. Он швырнул остатки в зеленый зев. Печь взорвалась.
У Ильи лопнули барабанные перепонки. Воздух стал густым и горячим, пахнущим серой и палеными перьями. Зеленое пламя выплюнуло из трубы столб черного дыма, который на секунду принял очертания женской фигуры с раскинутыми руками, а затем рассеялся. Наступила темнота. И тишина.
Колыбельная оборвалась на высокой ноте. Желтые глаза исчезли. Илья стоял, вжавшись спиной в стену, и пытался вдохнуть. Легкие отказывались работать. Баба Нюра сидела на полу, мелко крестясь и раскачиваясь. На ее седых волосах таяли хлопья сажи.
— Ушла, — прохрипела она. — На время ушла. Аграфена бы так просто не отступила. Эта… эта слабее. Молодая еще. Горячая. Любит играть. — Что это было? — просипел Илья. Его горло саднило. — Кровь ее гнилая, — Нюра сплюнула на пол. — Она в трубе сидела, песню твою городскую выплетала. Хотела, чтобы ты сам в огонь шагнул. Уснул бы — и сгорел бы заживо, а душа твоя к ней в трясину стекла. Соль ее жжет. Соль — это память земли. А она — порча земли. Им не ужиться.
Илья сполз по стене на пол. Его начало мелко трясти — отходняк после адреналинового шока. Он посмотрел на свои руки. Они были черными от сажи, но под ногтями и в складках кожи темнела какая-то бурая грязь. Он поднес палец к носу. Пахло болотом. Тиной и разложением. Эта дрянь летела из печи вместе с дымом.
— Она метку на тебе оставила, — Нюра, кряхтя, поднялась и подошла к нему. В ее руке блеснуло лезвие. Илья отшатнулся, но старуха схватила его за запястье железной хваткой. — Не дергайся. Хуже будет. Она полоснула ножом по его указательному пальцу. Илья вскрикнул. Нюра не стала ждать. Она прижала свой сухой, морщинистый большой палец к его ране, смешивая его кровь с болотной грязью под ногтями Ильи. — Моя кровь старая, — бормотала она, размазывая красное по черному. — Моя помнит Аграфену. Моя тебя укроет. Как печать поставлю. Теперь ты мой. Она не тронет, пока я жива. Но если я раньше тебя помру — беги. Беги к большой воде, к Волге. В болото не смотри.
Она отпустила его руку и слизнула кровь со своего пальца. Илья смотрел на нее с ужасом и отвращением. Старуха облизнулась, ее глаза закатились от удовольствия. — Сладкая, — прошептала она. — Городская кровь всегда сладкая. Сахарная. Оттого Марфа на вас и лезет. Вы же всю горечь из себя выблевали, живете как в сиропе. А Марфе горечь нужна. Страх — он горький.
До самого рассвета они просидели в тишине. Илья ждал, что ведьма вернется, но за стенами дома теперь стояла обычная осенняя ночь — шумел ветер, стучал по крыше редкий дождь. Страх не ушел, он просто свернулся клубком в животе, став тяжелым и холодным.
Когда небо на востоке посерело, Нюра встала. — Пойду, — сказала она, кутаясь в свою ветхую шаль. — Корову Аглае подою. Она сама на двор выйти боится. Кот-то ее, Васька, под лавкой сидит. Только это не Васька уже. — Что с ним? — спросил Илья, растирая затекшую шею. — Глаза открывает, — коротко бросила Нюра и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.
Илья остался один. Рассвет не принес облегчения. Свет, пробивавшийся сквозь заклеенные воском окна, был тусклым, зеленоватым, болезненным. Илья подошел к рукомойнику, чтобы смыть с лица копоть. В мутном зеркале, висевшем над ним, он увидел свое отражение.
Оно было в порядке. Бледное, осунувшееся лицо, синяки под глазами. Но глаза… Илья наклонился ближе. Склера, обычно белая, приобрела легкий желтоватый оттенок. А зрачки… ему показалось, или они стали чуть более вытянутыми, реагируя на тусклый свет? Он замахал рукой перед лицом, закрывая и открывая глаза. Отражение в зеркале двигалось с едва заметной задержкой, словно было живым существом, которое лишь имитирует его движения.
Илья отшатнулся от зеркала, опрокинув рукомойник. Вода растеклась по полу, затекая под половицы. Оттуда, снизу, из подпола, донеслось тихое, одобрительное бульканье.
Он выбежал из избы, едва накинув куртку. Сырой утренний воздух ударил в лицо. Деревня просыпалась. Дед гнал мимо тощее стадо — три коровы, которые выглядели так, словно их высосали до последней капли. Аглая стояла на крыльце своего дома, закутанная в пуховый платок по самые глаза. Она не махала пастуху, как делала это обычно. Она стояла неподвижно, глядя на свои валенки.
Илья подошел к ней. — Аглая Петровна. Доброе утро. Старуха медленно повернула голову. Ее лицо, обычно румяное и круглое, осунулось и посерело. Под глазами залегли глубокие черные тени. — Унес, — сказала она безжизненным голосом. — Ваську моего унес. — Может, он просто… ушел? Погуляет и вернется, — Илья понимал, насколько жалко звучат его слова. Аглая вдруг улыбнулась. Улыбка была страшной — кривой, обнажающей десны. — Вернется, — прошептала она. — Он уже вернулся. Только это не Васька. Васька был рыжий, а этот черный. И у Васьки глаза желтые были, а у этого — красные. И тяжелый он стал. Я его на руки взяла, а он меня в грудь толкнул. Когтями. Смотри.
Она распахнула платок. На дряблой старушечьей груди, прямо над сердцем, Илья увидел четыре глубокие, свежезатянувшиеся раны. Они были расположены ровным крестом. — Сказал, место ему тут, — Аглая запахнула платок. — Сказал, хозяйка велела. Теперь он мой дом стережет. Чтобы я не ушла. А я бы ушла, Илюш. На станцию бы пошла. Да ноги не несут. Вросла я. Как яблоня старая. Корнями в землю, а земля-то — гниль.
Она повернулась и, шаркая, ушла в дом, плотно прикрыв дверь. Илья остался стоять посреди улицы. Он посмотрел на свои руки. Порез от ножа Нюры затянулся с пугающей скоростью. На его месте остался лишь тонкий, белый, как паутина, шрам. И под кожей, вдоль вен, Илья увидел темный, едва заметный узор, похожий на переплетение корней или болотных водорослей. Метка Нюры проросла в его плоть.
Нужно было бежать. Прямо сейчас, пока туман не поднялся над землей окончательно. Илья бросился к своей избе. Он схватил свой рюкзак, покидал туда документы, остатки консервов, бутылку с водой. Руки не слушались. Он чувствовал странную тяжесть в ногах, словно невидимые путы обвили лодыжки и тянули его к полу.
«Она не пускает, — понял Илья с леденящим спокойствием. — Болото не отпускает тех, кого пометило».
Он рванулся к двери, навалился на нее плечом. Дверь поддалась, но с чудовищным скрипом, словно открывалась впервые за сто лет. Илья вывалился на крыльцо, спрыгнул в грязь и побежал.
Он бежал к лесу, к старой гати. Он не знал, куда она ведет, надеялся лишь, что на другой стороне есть твердь. Позади раздался грохот. Илья обернулся на бегу.
Дверь его избы, тяжелая дубовая дверь на кованых петлях, слетела с петель и рухнула в грязь. На пороге стояла баба Нюра. В руках она держала не клюку, а вилы. Увидев бегущего Илью, она погрозила ему кулаком и что-то прокричала, но ветер унес слова. Старуха скрылась в темноте сеней.
Илья вломился в лес. Мокрые ветки хлестали по лицу, корни хватали за ботинки. Он бежал, не разбирая дороги, ориентируясь только на запах гнили, который становился все сильнее. Значит, болото близко.
Гать он увидел внезапно. Она вынырнула из зарослей папоротника — полоса черной, мертвой земли, выложенная полусгнившими бревнами. Илья выскочил на нее, поскользнулся на мокром мхе, упал, больно ударившись коленом, и пополз вперед на четвереньках.
Бревна под ним ходили ходуном. Они были мягкими, осклизлыми. Под ногами хлюпала не вода — пустота. Справа и слева расстилалась ржавая гладь трясины. Туман здесь был гуще, он поднимался от воды плотными, белыми клубами, пахнущими формалином и мокрой шерстью.
Илья прошел метров сто, когда услышал звук сзади. Шлепанье. Тяжелое, четырехногое. Что-то крупное и быстрое нагоняло его по гати. Оно не бежало, оно скользило по гнилым бревнам, и от его шагов дерево трескалось.
Илья вскочил и побежал. Сердце колотилось в самом горле, перед глазами плыли красные круги. Он задыхался. Шлепанье стало громче. К нему добавилось низкое, вибрирующее рычание.
Он рискнул обернуться.
По гати за ним неслось существо размером с крупную собаку. Но это была не собака. Это был кот. Кот Аглаи. Его шерсть слиплась в черные, блестящие от слизи сосульки. Тело раздулось, как у утопленника, пролежавшего в воде неделю, и сквозь лопнувшую кожу на боку виднелись сизые, раздутые внутренности. Но страшнее всего была голова. Нижняя челюсть была вывихнута и болталась на обрывках кожи, обнажая три ряда тонких, игольчатых зубов. Глаза, огромные, навыкате, горели в тумане тусклым, адским рубиновым светом. Из пасти капала черная пена, которая тут же застывала на бревнах, превращаясь в желтую, ядовитую пену.
— Васька… — выдохнул Илья, споткнувшись.
Кот прыгнул.
Он оттолкнулся всеми четырьмя лапами от бревна прямо за спиной Ильи. Время замедлилось. Илья видел, как в полете у кота вытягивается позвоночник, как щелкают, вставая на место, лишние суставы лап. Существо летело на него бесшумно, как тень.
Илья упал ничком на гать, в самую грязь. Туша кота пролетела над ним, обдав волной смрада — запаха тухлого мяса и болотных газов.
Илья вскочил. Кот приземлился впереди, метрах в десяти, развернулся. Его вывихнутая челюсть со щелчком встала на место. Он присел, готовясь к новому прыжку, и издал звук, похожий на смех — тот самый булькающий, влажный смех Марфы.
Илья понял, что это конец. До конца гати было еще далеко, а сил не осталось. Он попятился, выставив перед собой руки.
— Пошел вон! — крикнул он, сам не веря своим словам. — Пошел к своей хозяйке!
Кот прижал изуродованные уши к черепу. Его рубиновые глаза сузились. Он прыгнул.
В этот момент бревно под правой ногой Ильи с оглушительным треском провалилось.
Он полетел вниз. Это не было падение в воду. Он провалился в густую, ледяную, как могила, жижу. Трясина схватила его мгновенно, сдавив грудь так, что из легких выбило весь воздух. Илья открыл рот, чтобы закричать, и тут же нахлебался густой, горькой, мертвой воды.
Он начал тонуть.
Трясина не пускала. Она была плотной, как мокрый бетон. Илья барахтался, но каждое движение лишь глубже вдавливало его в бездну. Он уже погрузился по плечи. Ледяная слизь обжигала кожу.
В ушах шумело. Кровь стучала в висках. Перед глазами, в мутной коричневой воде, проплывали желтые, фосфоресцирующие искры.
«Вот и все, — подумал Илья отстраненно. — Нюра была права. Станешь кочкой. Станешь туманом».
Он закрыл глаза, готовясь принять ледяные объятия болота.
И в этот момент что-то схватило его за шиворот.
Хватка была железной. Его рванули вверх с такой силой, что затрещали швы куртки. Илья вылетел из трясины, как пробка из бутылки, пролетел по воздуху и рухнул животом на что-то твердое, сухое и пахнущее дегтем.
Он лежал, содрогаясь в рвотных спазмах, выплевывая болотную воду вперемешку с желчью. Его тело била крупная дрожь.
Рядом кто-то тяжело дышал.
Илья поднял голову.
Над ним стоял Дед. Его лицо было абсолютно спокойным, почти безмятежным. В руках он держал длинную, окованную железом жердь, которой только что выудил Илью из бездны.
А между Дедом и Ильей, припав к бревнам гати, сидел Васька. Обычный, живой, рыжий кот Аглаи. Целый и невредимый. Только на его шее, прямо на ошейнике, висел маленький колокольчик, которого Илья раньше никогда не видел. Колокольчик не звенел, хотя кот мелко дрожал от страха. Он был обмотан сухой осокой.
— Вставай, — сказал Дед, протягивая Илье руку. — Она его на два дня подменяет. На охоту отпускает. Сегодня второй день. Он бы тебе кишки выпустил. — Где мы? — Илья вцепился в руку Деда. Рука была сухой и горячей. — На середине, — ответил Дед и дернул Илью вверх, ставя на ноги. — Гать тут сухая. Марфа ее не трогает. Это ее тропа. Мы на ее тропе стоим. Бежать надо. Пока она не поняла, что мы ее тропу заняли.
Илья посмотрел назад, в сторону деревни. Туман там, над тем местом, где он провалился, сгущался, принимая очертания гигантской, сгорбленной женской фигуры. Фигура медленно повернула голову. Желтых глаз в тумане Илья не увидел — лишь две черные, зияющие пустоты. Но он почувствовал этот взгляд на себе. Взгляд был тяжелым, оценивающим и очень, очень голодным.
— Беги, — толкнул его Дед. — И не оглядывайся. Я следом.
Илья побежал. Теперь он бежал не от страха за свою жизнь. Он бежал, потому что его ноги сами несли его по мертвым бревнам, а метка Нюры на пальце горела ледяным огнем, указывая путь. Он был уже не просто Ильей из архива. Он был частью этого болота. И болото гнало его вперед, в самое свое сердце, где в гнилом дворце из торфа и костей ждала хозяйка с птичьими глазами.
Часть третья. Скит из черного дерева
Гать закончилась внезапно. Бревна просто оборвались, уперевшись в пологий, заросший мхом остров. Земля здесь была твердой, но пружинила под ногами, как старый матрас. Воздух изменился — он стал густым, сладковатым, пахнущим прелыми яблоками, ладаном и жженым сахаром. Запах был настолько концентрированным, что у Ильи мгновенно закружилась голова.
Дед вышел на берег следом, тяжело опираясь на свою жердь. Он не выглядел уставшим, но его плечи ссутулились больше обычного. Он подошел к ближайшему дереву — старой, узловатой березе — и концом жерди начертил на коре быстрый, сложный знак. Срез на коре задымился, но не кровью, а зеленоватой смолой. — Границу закрыли, — хрипло сказал Дед, не глядя на Илью. — На четверть часа задержит. Дальше — воля божья. Или ее. — Куда мы пришли? — Илья огляделся.
Туман здесь лежал пластами, цепляясь за корни деревьев. Сквозь его разрывы виднелись очертания каких-то строений. Черные, покосившиеся срубы без окон, заросшие до самой крыши серо-зеленым мхом, который в этом месте светился собственным, пульсирующим светом. Это и был скит. Древнее старообрядческое поселение, о котором шептались в деревне, но которого никто не видел уже лет семьдесят.
— Ее зимовье, — ответил Дед. — Летний двор у нее на болоте, а это — зимник. Сюда она кости стаскивает. Сюда мужиков водит, когда дитя ей нужно. — Какое дитя? — Илья почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Ей же лет триста. — Для Марфы времени нет, — Дед сплюнул на мох. — Она каждый век сызнова начинает. Старая плоть гниет, она новую лепит. Из мужицкой тоски, из бабьей крови. Ей мужик крепкий нужен, чтобы семя в нем живое было. Аграфена-то в сорок шестом, когда мужики с войны калеками вернулись, половину Вышних Мхов извела. От горя бабы сами ей мужиков в лес толкали. А эта… эта ленивая. Она в интернет ваш смотрит. Там тоски — океан. Сидит в трубе своей и выбирает.
Илья похолодел. Он вспомнил свои бессонные ночи в городской квартире, бесконечное листание новостной ленты, чувство собственной ничтожности и пустоты. Неужели это было приглашение? Открытая дверь?
— Зачем ты меня спас? — спросил Илья. — Ты же сам говорил, что она хозяйка. Мог бы просто стоять и смотреть, как Васька меня рвет. Дед усмехнулся, обнажив беззубые десны. — Васька — пес ее. А я — пастух. У меня свой счет к ней. Она мне ухо не в драке откусила. Она его съела. В пятьдесят втором году. Я мальцом был, за клюквой полез. Она меня поймала, на спину к себе кинула и повезла. Я ей палец отгрыз, вот она и разозлилась. Ухо съела, чтобы я ее голос слышал отовсюду, а сбежать не мог. С тех пор я здесь. Присматриваю. Гоню стадо, когда она зовет. И чужаков отваживаю. — Я не чужак больше, — глухо сказал Илья. — Нюра меня пометила. — Нюра дура, — отрезал Дед. — Старая, выжившая из ума курица. Своей кровью тебя пометила, чтобы Марфа на ее подворье не лезла. Думает, ведьма ее старой крови побрезгует. Как же. Марфа любую кровь пьет, лишь бы соленая была. Ты теперь меж двух огней. Нюра тебя как щит держит, а Марфа на этот щит смотрит и зубы точит.
Они двинулись вглубь скита. Строения стояли кругом, образуя неправильный амфитеатр. В центре круга возвышался самый большой сруб — изба без единого окна, с крышей, покрытой не дранкой, а цельными пластами дерна, на котором росли бледные, похожие на трупные грибы поганки.
Дверь в избу была приоткрыта. Изнутри не лился свет, но оттуда шел тот самый запах — жженый сахар и тление. И слышался звук. Тихий, ритмичный стук. Словно кто-то размеренно бил камнем о камень.
— Она там? — прошептал Илья. — Нет, — Дед принюхался. — Она на охоте. Или гостей принимает. Это бабы. Те, что раньше ушли. — Какие бабы? — Жены ее. Дочери. Сестры. Те, кого она болотной водой напоила. Они теперь сами как тина. Смерды. Она их заставляет пряжу прясть из волос утопленников.
Дед подошел к двери и, прежде чем Илья успел его остановить, с силой пнул ее ногой. Дверь с треском распахнулась, ударившись о внутреннюю стену.
Внутри было пусто. Огромный, темный сруб. Посреди земляного пола стоял массивный дубовый стол. И за этим столом, спиной к двери, сидели три фигуры.
Они не обернулись на звук. Они продолжали свое занятие. Илья шагнул внутрь, и его нога наступила на что-то хрупкое. Он посмотрел вниз. Пол был усеян человеческими костями. Черепа, ребра, берцовые кости — все они были чисто обглоданы, выбелены временем и болотной солью, и на каждой был выгрызен тот же знак, что Дед чертил на березе.
Женщины за столом работали. Первая сидела совершенно неподвижно. Ее спина была прямой, как доска, а голова опущена так низко, что подбородок касался груди. Ее руки, тонкие, как ветки, быстро-быстро перебирали в воздухе невидимые нити. Звук, который слышал Илья, издавали ее пальцы, бьющие по краю стола — сухие, костяные щелчки.
Вторая стояла на коленях перед большим деревянным чаном. Она черпала из него воду ковшом и поливала себе на голову. Вода была густой, черной, и стекая по ее лицу, она застывала, образуя блестящую, глянцевую маску. Женщина не моргала. Ее глаза, широко открытые, были абсолютно белыми, без зрачков. Она улыбалась.
Третья сидела на полу в углу и жевала. Она подносила ко рту комки черной, влажной земли и методично перетирала их беззубыми деснами. При каждом движении ее позвоночник хрустел, выворачиваясь под неестественным углом.
— Не смотри им в рот, — тихо сказал Дед, хватая Илью за плечо. — Увидишь, что они жуют — сам жрать начнешь.
Илья с трудом отвел взгляд от жующей старухи. Его внимание привлекло то, что пряли пальцы первой женщины. Там, где ее руки рассекали воздух, на долю секунды вспыхивали тончайшие, светящиеся нити. Они не падали на пол. Они сплетались в воздухе, образуя кокон.
— Что она делает? — спросил Илья. — Ткет, — ответил Дед. — Кокон для дитяти. Марфа брюхатая. Срок подошел. Ей колыбель нужна, чтобы дитя болотным ветром не продуло. — От кого? — выдохнул Илья. — От меня? — Ты что, солнце ясное, чтобы тебя на это дело пускать? — Дед хрипло рассмеялся, но смех тут же перешел в удушливый кашель. — Нет. Ты для другого. Ты — приманка. И еда на десерт. А отец — он сам придет. Она его зовет. Того, кто в болоте спит. Древнего. Ей одной скучно править, ей царь нужен. Вот она кокон и ладит.
Внезапно пряха замерла. Ее костлявые руки повисли. Белоглазая женщина у чана перестала лить воду. Жующая в углу подавилась землей и зашлась в беззвучном кашле.
Дед толкнул Илью в спину. — Беда. Слышит.
Они выскочили из избы. Звук, который разнесся над скитом, нельзя было назвать криком. Это был звук лопнувшей струны, звук рвущегося шелка, умноженный в тысячу раз. От этого звука с черных деревьев посыпалась мшистая кора.
Туман пришел в движение. Он больше не лежал пластами. Он закручивался в воронки, стекался к центру круга, к избе. И из этих воронок начали выходить другие.
Они были похожи на женщин, но состояли целиком из тумана и гнилых водорослей. У них не было лиц — только провалы, из которых смотрели желтые птичьи глаза. Они выходили из земли, из стволов деревьев, из самого воздуха. Десятки, сотни. Они тянули к Деду и Илье свои руки, которые заканчивались не пальцами, а длинными, шевелящимися пиявками.
— К воротам! — рявкнул Дед. — К гати! Бегом!
Они бросились обратно к выходу из скита. Тропинка, по которой они пришли, исчезла. Остров изменился, пока они были в избе. Деревья сдвинулись, склонив свои черные кроны над головами, переплетя ветви так, что образовался низкий, давящий свод.
Илья бежал, не разбирая дороги. Сердце готово было пробить ребра. Позади слышался шелест тысяч скользящих тел — бабы из скита шли по их следу. Они не бежали, они текли над землей, как ртуть.
Впреди, в разрыве тумана, мелькнул черный проем — выход на гать. Илья рванулся к нему, но в этот момент из земли прямо перед ним выросла фигура.
Это была баба Нюра.
Она изменилась. Ее сгорбленное тело выпрямилось, став ростом почти с самого Илью. Лицо разгладилось, исчезли старческие пигментные пятна, но кожа приобрела цвет стоячей воды. А глаза… глаза стали огромными, заполнив почти все лицо, и горели тем самым желтым, фосфорическим огнем.
— Куда собрался, архивная душа? — голос Нюры тоже изменился. Он стал глубоким, бархатным, обволакивающим. — Я же тебя укрыла. От смерти укрыла. А ты к смерти бежишь. Иди ко мне. Я тебя поцелую.
Она шагнула вперед, раскрывая объятия. Между ее пальцами проскакивали электрические разряды. Илья понял, что если она его коснется, он просто сгорит изнутри, как мотылек в лампе.
— Дед! — закричал Илья.
Дед, бежавший чуть позади, не остановился. Он на всей скорости, выставив вперед плечо, врезался в Нюру. Старуха отлетела на несколько метров, сбив по пути пару гнилых берез, и рухнула в мох. Дед не стал проверять, жива ли она. Он схватил оцепеневшего Илью за воротник и поволок к гати. — Она старая! — хрипел Дед на бегу. — Вода ее силу пьет! Долго не продержится! Беги!
Они вылетели на гать. Бревна под ногами заходили ходуном. — Она рушит ее! — закричал Илья, оглядываясь.
Марфа стояла на краю острова. Она больше не притворялась Нюрой. Она приняла свой истинный облик. Она была огромной, под три метра ростом. Ее тело было бесформенным, студенистым, одетым в лохмотья из черной тины и паутины. Вместо ног — два толстых, скрученных корня, уходящих в землю. Руки, волочащиеся по земле, заканчивались десятками шевелящихся отростков. А на тонкой, вытянутой шее сидела голова огромной ночной птицы — совы или козодоя. Клюв был приоткрыт, и из него капала на мох черная, дымящаяся желчь.
Она шагнула на гать. Первое бревно, на которое она наступила, не треснуло. Оно рассыпалось в труху, как пересохший хлеб.
— Не беги прямо! — Дед дернул Илью влево. — По краю! Там топь, там она тяжелая!
Они бежали по краю гати, по колено в ржавой воде, цепляясь за корни. Марфа шла по центру. Она двигалась медленно, но каждый ее шаг сокращал расстояние на несколько метров. Она не торопилась. Она знала, что им некуда бежать. Впереди, в паре километров, была только открытая вода и топкое озеро, а за ним — снова лес.
Внезапно Марфа остановилась. Она запрокинула свою птичью голову к низкому серому небу и издала звук. Это был не крик. Это был зов. Низкий, вибрирующий бас, от которого заболели зубы.
Илья почувствовал, как этот звук проходит сквозь его тело, заставляя вибрировать каждую кость. Метка Нюры на пальце вспыхнула невыносимой болью.
В ответ на зов из глубины болота, из самого центра топкого озера, начало подниматься нечто.
Сначала над водой показался острый, черный шпиль. Затем — еще один. Это не были скалы. Это были рога. Огромные, ветвистые, как у сохатого, но сделанные из черного, мокрого обсидиана. Вода озера расступилась с тяжелым вздохом, и из глубины начало подниматься тело.
Оно было колоссальным. Больше, чем скит. Больше, чем остров. Оно состояло из переплетенных корней вековых деревьев, гниющих коряг, остовов затонувших лодок и тысяч черепов — звериных и человеческих. Это был лось. Великий Зверь Болот. Хозяин трясин, о котором Дед упоминал лишь шепотом.
Марфа упала на колени прямо посреди гати, прижавшись птичьим лицом к гнилым бревнам. Она не кланялась. Она подставляла шею.
Зверь вышел на берег. Вода стекала с его туши ручьями, но там, где она падала, трава не росла — она мгновенно превращалась в черный пепел. Зверь повернул свою рогатую голову. У него не было глаз. Вместо них в черепе зияли две пещеры, из которых веяло космическим холодом.
Он посмотрел на гать. На двух маленьких, копошащихся внизу людишек. Зверь открыл пасть. Пасти как таковой не было — просто провал в корнях, уходящий в бесконечность. Оттуда пахнуло не тухлятиной. Оттуда пахнуло пустотой.
— В воду! — отчаянно закричал Дед. — Илья, в воду! Под гать! — Мы утонем! — Илья вцепился в корень. — В воде она нас не достанет! Она по дну не ходит, там ил живой! Прыгай, дурак, пока он нас не втянул!
Дед, крякнув, перевалился через край гати и исчез в ржавой воде. Всплеск был глухим.
Илья посмотрел на приближающегося Зверя. Расстояние сокращалось. Он уже видел, как между корнями его шкуры копошатся бледные, слепые черви размером с питона.
Илья перекрестился. Движение вышло неловким, рука дрожала. Он прошептал: «Господи, помилуй», хотя не верил в бога с пятого класса.
И прыгнул.
Вода приняла его, как вата. Она была не холодной, а ледяной, вымораживающей внутренности. Илья ушел с головой. Он забился, пытаясь выплыть, но тяжелая куртка тянула вниз. Легкие горели.
В мутной воде перед его лицом проплыло что-то огромное. Это была нога Марфы — толстый корень, поросший мхом. Она прошла мимо, не заметив его.
Илья оттолкнулся от нее изо всех сил и рванулся вверх.
Он вынырнул, отплевываясь. Гать была прямо над ним. Он вынырнул под ней, в узком пространстве между черными бревнами и поверхностью воды. Здесь пахло мокрым деревом и прелой листвой.
Прямо перед его носом в воду опустилась рука Деда. Илья вцепился в нее, как утопающий. Дед, упершись ногами в дно, выдернул его наверх, в их тесное укрытие. — Тихо, — прошипел Дед ему в самое ухо. — Не дыши глубоко. Ил услышит.
Они лежали под гатью, вцепившись в скользкие бревна. Прямо над их головами, по доскам, сотрясая всю конструкцию, двигалось нечто невообразимое. Земля дрожала. Бревна трещали. Сквозь щели в настиле на лица Ильи и Деда капала черная слизь.
Илья посмотрел на Деда. Старик закрыл глаза и беззвучно шевелил губами. Он не молился. Он считал. Раз, два, три… На счет «десять» тряска прекратилась. Звук тяжелого падения, от которого по болоту пошла волна, качнувшая их укрытие. А затем — оглушающая, абсолютная тишина.
Даже вороны замолчали. Даже ветер перестал шелестеть в камышах.
Илья рискнул посмотреть в щель между бревнами.
Марфа и Зверь стояли друг напротив друга на краю острова. Они не двигались. Для них время текло иначе. Затем Марфа медленно, очень медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, подняла свою птичью голову. Ее желтые глаза смотрели прямо в черные проворы на морде Зверя.
Она заговорила. Илья не слышал слов, но он чувствовал их вибрацию в дереве, под которым лежал. Это был язык без слов. Язык творения и распада. Язык, на котором камни договариваются с водой о том, как лучше стереть друг друга в пыль.
Зверь слушал. Его рогатая голова чуть наклонилась.
А потом он издал звук. Низкий, утробный гул, который не распространялся по воздуху. Он шел сквозь землю, сквозь воду, сквозь кости Ильи. Это был смех. Древний, равнодушный смех материи, наблюдающей за копошением бактерий.
Марфа дернулась. Ее тело, только что казавшееся огромным, вдруг стало жалким, маленьким на фоне черной горы Зверя. Она отпрыгнула назад, на остров, под защиту своих тумановых баб.
Зверь шагнул к ней. От его шага остров вздрогнул. Несколько черных срубов скита сложились, как карточные домики.
— Уходят, — прошептал Дед. — Он ее гонит. Она его боится. Он древнее. Он — это само болото. А она — просто хозяйка. Прислуга.
Зверь дошел до края острова и шагнул в воду. Вода вокруг него закипела, но не от жара. Она превращалась в пар от одного его присутствия. Он входил в топь, погружаясь все глубже, пока над водой не остались только его колоссальные, ветвистые рога.
Он шел к деревне. К Вышним Мхам.
— Нет, — выдохнул Илья. — Там же… — Там ничего, — глухо ответил Дед. — Кроме старых костей. Он просто идет спать. Он там спит каждую зиму. Она его разбудила раньше срока. Теперь он зол. Он затопит низину. Вся ваша дорога, весь лес — станет дном.
Рога Зверя скрылись в тумане над озером. Тишина продолжалась еще минуту. А потом болото взорвалось звуками. Вернулись вороны, закричали выпи, застонал ветер. Но это был звук мертвого, отравленного места.
Дед выбрался из-под гати первым. Он протянул руку Илье. — Вылезай. Ноги береги. Там, где мы шли, теперь омут.
Илья подтянулся на руках и перевалился на бревна. Его трясло. Зубы стучали так, что он прикусил язык. Он посмотрел на свои руки. Они были синими. Но метка Нюры исчезла. На ее месте была лишь гладкая, молодая кожа. Кровь старухи сгорела в ледяной воде.
— Что теперь? — спросил Илья, глядя в спину Деду, который уже уверенно шагал по гати в сторону деревни. — Теперь? — Дед не обернулся. — Теперь будем хоронить Вышние Мхи. Собирай, что унести можешь. Золото, иконы, книги. Все, что сухое. До вечера вода поднимется. Он перекроет реку. — Мы не можем просто уйти! Там люди! Аглая! Баба Нюра! Дед остановился. Он медленно повернулся. Его лицо было серым и старым, как никогда. — Аглая уже не человек, — сказал он тихо. — С тех пор, как Васька ей крест на сердце когтем поставил, она — дверь. Если она останется, Зверь просто войдет через нее в деревню, как в горницу. А Нюра… Нюра свое получила. Она пыталась Марфу обмануть. За это болото всегда берет двойную плату. — Мы должны их предупредить! — Попробуй, — Дед кивнул в сторону деревни. — Беги. Только гать под тобой кончится через сто шагов. Ты теперь легкий. Тебя ил любит. Утащит.
Илья посмотрел на свои ноги. Он действительно почти не чувствовал их веса. Казалось, дунь ветер посильнее — и он взлетит над трясиной, как сухой лист.
— Я не пойду, — сказал Илья. — Я не могу. — Можешь, — Дед подошел к нему вплотную. От старика пахло дымом и железом. — Ты думаешь, ты Илья? Ты — груз. Ты приманка, которую Марфа пустила по нашему следу, чтобы мы Зверя не трогали. Но Марфа проиграла. Теперь ты просто человек с пустым животом и мокрыми ногами. Иди в деревню. Собери стариков. Скажи, что плотину прорвало. Скажи что угодно. Уводи их на холм, к погосту. Там сухо. А я пойду Аглаю искать. Ее запереть надо.
Дед отвернулся и пошел дальше, тяжело опираясь на жердь.
Илья остался стоять посреди гнили. Он посмотрел на юг, где за стеной тумана лежала деревня. Он посмотрел на север, где в бескрайней топи исчез древний Зверь.
Илья поправил рюкзак, набитый бесполезными архивными бумагами, которые он зачем-то схватил со стола в избе, и сделал первый шаг вслед за Дедом.
С каждым шагом его ноги становились тяжелее, а метка на пальце, которой не было, начала снова наливаться холодом. Болото не забыло его. Оно просто дало отсрочку.
Часть четвертая. Порог Аглаи
Илья шел по гати, и каждый шаг отдавался болью в коленях. Адреналин схлынул, оставив после себя свинцовую усталость и тошноту. Гать под ногами пружинила сильнее, чем утром. Вода в болоте действительно поднималась. Он видел это по желтой полосе на стволах мертвых берез — она стала на ладонь выше.
Деревня встретила его запахом дыма. Это был не уютный дым из печных труб. Это была густая, черная копоть. Вышние Мхи горели.
Но горели странно. Огонь не бушевал, пожирая крыши. Он стелился по земле. Горели плетни, горела сухая трава на огородах, горели сами деревянные тротуары. Черный дым низко стелился по улицам, смешиваясь с туманом, который стал еще гуще и приобрел багровый, закатный оттенок.
Илья выбежал на центральную площадь, где стояла заколоченная церковь и изба сельсовета. Деревня была пуста. Двери домов распахнуты настежь. В избе бабы Нюры на столе стояла нетронутая миска с пареной репой, а на лавке лежало вязание — кривой, наполовину готовый носок. Сама Нюра лежала здесь же, на полу, уронив голову в пустое ведро. Она не утонула. Вода в ведре была прозрачной. Старуха просто уснула, но ее лицо… Илья подошел ближе и отшатнулся. Кожа на лице Нюры высохла, истончилась до состояния пергамента и плотно обтянула череп. Она не была мертвой в обычном смысле. Она была выпитой до дна, как сдутый бурдюк. Рядом с ее рукой валялся окровавленный нож — тот самый, которым она утром резала грибы.
— Она сама себя вскрыла, — раздался голос за спиной. Илья обернулся. На крыльце сельсовета сидел Дед. Он выглядел еще хуже, чем на болоте. Его левое плечо было разодрано, рубаха пропиталась кровью, а из уха, того самого, которое ему когда-то отгрызла Марфа, текла густая черная жижа. — Вода пошла, — сказал Дед, сплевывая черную слюну. — Озеро прорвало старую запруду. Через час тут будет озеро. Где люди? — Я думал, вы их вывели… — Я вывел Аглаю, — Дед криво усмехнулся. — Вернее, вытащил. Она в подполе сидела, в землю вросла. Пришлось топором корень рубить. А люди… люди ушли. — Куда? На холм? — Нет. — Дед покачал головой. — Они ушли в церковь. Сказала им. Пришла к ним во сне, каждой, и сказала: «Идите в дом Божий, там сухо будет». Они и пошли. Все тридцать душ. Заперлись изнутри. Старый дурак, отец Михаил, который за церковью присматривает, их впустил. Теперь они там поют. — Поют? — Илья посмотрел на церковь. Из-за закрытых дверей и ставен действительно доносился звук. Но это было не стройное церковное пение. Это был монотонный, вибрирующий гул, от которого вибрировали стекла в уцелевших окнах сельсовета. — Это Аглая, — сказал Дед. — Она встала на паперти. Она поет им. Зверь ее слышит. Он идет на голос. Нам надо ее убрать, Илья. Если Зверь придет, пока она поет, он не просто затопит деревню. Он в ней дыру в земле пробьет. До самого ядра.
Илья посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Страх выгорел, осталась только звенящая пустота. — Как мы ее пройдем? Она же нас не пустит. — Тебя пустит, — Дед тяжело поднялся, опираясь на жердь. — Ты теперь свой. Она тебя меткой чует. Иди. Упрись ей в грудь и толкай. Она легкая, как сухое дерево. Толкай ее в церковь. Как только она порог переступит — замолчит. А я отца Михаила заберу. Он там совсем ума лишился, ладан жжет, а Марфа ладан любит, он ей как духи.
Илья кивнул. Он подошел к тяжелым дубовым дверям церкви. Изнутри доносился гул голосов — это подпевали старухи. Он толкнул дверь. Заперто. — Отойди, — просипел Дед. Он занес свою жердь и с размаху ударил в область замка. Дерево треснуло с пушечным грохотом. Дверь распахнулась.
Ударило запахом ладана, воска и еще чего-то — сладкого, приторного, как запах в избе Марфы. Церковь была полна. Все женщины Вышних Мхов, от древних старух до девочек-подростков, стояли плечом к плечу. Они не молились. Они смотрели в одну точку — на алтарь.
На амвоне, спиной к алтарю, стояла Аглая. Ее пуховый платок сгорел, волосы стояли дыбом, наэлектризованные. Она была босиком. Илья посмотрел на ее ноги и сглотнул. Ступни Аглаи не касались пола. Она парила в сантиметре над старыми досками.
Она пела, и с ее губ срывались не слова, а комки черной пены. Пена падала на пол и прожигала доски, как кислота.
Илья шагнул внутрь. Старухи расступились перед ним, как вода перед носом корабля. Их лица были абсолютно пустыми, глаза — белыми, как у той женщины в скиту. Они его не видели. Для них существовала только Аглая.
— Илья… — голос Аглаи изменился. Теперь он звучал глубоко, бархатно, заполняя собой все пространство. — Ты пришел послушать? Иди сюда. Встань рядом. Будешь мне подпевать.
Илья сделал еще шаг. В ушах начало шуметь. Песня проникала в мозг, выжигая мысли о доме, о городе, о том, что нужно спасаться. Хотелось просто закрыть глаза и упасть на колени.
Он увидел, как из щелей в полу, из-под половиц, начинает сочиться вода. Ржавая, болотная вода. Она не текла ручьями. Она выступала прямо из дерева, словно доски потели гнилью.
— Аглая! — крикнул Илья, зажимая уши руками. — Аглая, очнись! Это я, Илья!
Женщина на амвоне замолчала. Гул толпы мгновенно стих. В церкви повисла звенящая тишина, в которой было слышно только бульканье воды, выступающей из пола.
Аглая медленно повернула голову. Ее глаза были нормальными. Человеческими. В них стояли слезы. — Илюша… — прошептала она, и из ее рта вместо пены выкатилась капля крови. — Холодно. Она меня зовет. Говорит, дно твердое. Говорит, там мамка моя. — Она врет, Аглая! — Илья бросился к ней, перепрыгивая через лужи черной воды. — Она хочет, чтобы Зверь пришел! — Он уже здесь, — прошептала Аглая.
Пол под ногами Ильи резко накренился. Церковь стояла на краю холма, и болотная вода, прорвав запруду, хлынула вниз по склону, подмывая фундамент.
Снаружи раздался звук, который невозможно было спутать ни с чем. Низкий, утробный рев, от которого с колокольни сорвался чугунный колокол и, проломив крышу, упал в центр храма.
— Зверь, — сказал Дед, появляясь из бокового придела. Лицо его было залито кровью, один глаз заплыл. — У реки стоит. Водой дышит. — Нужно вынести Аглаю! — крикнул Илья. — Поздно, — Дед покачал головой. — Она теперь корень. Если тронем — из нее кровь уйдет. Смотри.
Он указал на ноги Аглаи. Теперь они не парили. Они врастали в доски амвона. Кожа на икрах треснула, и из ран полезли тонкие, белые, как черви, корни. Они стремительно оплетали ноги женщины, уходя в гнилые доски.
— Открывай рот, — сказал Дед Илье. — Что? — Рот открывай! — Дед сунул руку за пазуху и вытащил грязный холщовый мешочек. Он развязал его. Внутри лежала одна-единственная вещь — высушенная, сморщенная воронья лапка.
Дед схватил Аглаю за волосы, запрокидывая ее голову назад, и силой разжал ей челюсти. Аглая забилась, замычала, но сил у нее не было. — На, жуй! — Дед сунул воронью лапку в рот Илье. — Глотай! Всю!
Лапка была отвратительной. На вкус как старая кость и горькая полынь. Илья подавился, но Дед ударил его кулаком по спине. Илья судорожно сглотнул. Горечь обожгла пищевод. В ту же секунду мир вокруг изменился.
Цвета стали ярче, а звуки — объемнее. Он увидел не просто церковь. Он увидел каркас из светящихся нитей, на котором держался мир. И одна из этих нитей, самая толстая и черная, пульсировала в груди Аглаи. Это была пуповина, связывающая ее с болотом.
— Рви! — прохрипел Дед. — Рви ее!
Илья не понимал, как. У него не было ножа. Он просто шагнул к Аглае, которая уже по пояс вросла в дерево амвона, и ударил ее кулаком в грудь. Раздался хруст. Не костей — ломающихся корней. Илья навалился на нее всем весом, впечатывая в гнилые доски. Он чувствовал, как под его руками рвутся незримые путы.
Аглая закричала. Это был звук лопнувшей струны, который Илья уже слышал в скиту. Черная нить в ее груди вспыхнула и рассыпалась пеплом.
В тот же миг вода, выступавшая из пола, хлынула потоком. Она была ледяной. Церковь накренилась еще сильнее, алтарь поехал по наклонному полу.
— Бери ее! — Дед подхватил обмякшее тело Аглаи под руки. — Тащим к выходу!
Они волокли ее по воде, которая уже доходила до колен. Старухи, стоявшие вокруг, начали приходить в себя. Одна за другой они моргали, смотрели на воду, на падающие балки и начинали кричать. Началась давка.
Илья и Дед выволокли Аглаю на паперть. Деревня исчезла. Там, где стояли избы, теперь бушевал мутный, коричневый поток. Он нес с собой плетни, крыши сараев и визжащих свиней. Вода прибывала с ужасающей скоростью.
Единственным сухим местом оставался церковный холм, но его подмывало со всех сторон.
— В колокольню! — скомандовал Дед. — Там балки дубовые, выдержат!
Они потащили Аглаю к лестнице на колокольню. Женщина была без сознания, но ее дыхание стало ровным. Корни на ногах стремительно высыхали и отваливались, превращаясь в черную труху. Она была свободна.
Илья лез первым, таща Аглаю за собой по узкой винтовой лестнице. Дед лез следом, подталкивая их. Когда они выбрались на колокольную площадку, церковь внизу с оглушительным треском рухнула. Огромный пласт земли вместе с фундаментом оторвался от холма и сполз в ревущий поток.
Они остались на крошечной площадке, окруженные со всех сторон бушующей водой.
Дед упал на колени, тяжело дыша. Илья уложил Аглаю на пол, прижавшись спиной к дубовому столбу, на котором висел разбитый колокол.
Вода ревела. Она окружила холм, превратив его в остров. А потом рев начал стихать.
Илья выглянул через проемы колокольни. Болото успокоилось. Вода перестала прибывать. Она стояла черной, тяжелой гладью, в которой отражалось серое небо.
И в этой глади, прямо напротив холма, начала подниматься рябь.
Вода расступилась. Зверь не стал выходить на берег. Он остановился по грудь в воде, заполняя собой горизонт. Его обсидиановые рога уходили в низкие тучи.
Он не ревел. Он просто смотрел на холм. Илья посмотрел на Деда. Старик сидел, привалившись к стене, и улыбался. — Все, — сказал Дед. — Спектакль окончен. — Он уйдет? — спросил Илья. — Нет, — Дед покачал головой. — Он теперь здесь живет. Это его чаша. — Дед обвел рукой черную воду вокруг холма. — Мы теперь на дне. Вышние Мхи — это Атлантида. Только вместо моря — дерьмо.
Аглая застонала и открыла глаза. Она села, кутаясь в остатки платка, который ей накинул Дед. Она посмотрела на черную воду, потом на Илью. — Я пела? — спросила она. — Да, — ответил Илья. — Прости. Я не хотела. Она обещала, что мама там не болеет. — Знаю.
Зверь в воде медленно опустил свою колоссальную голову. Он не нападал. Он просто смотрел на них, как на муравьев, копошащихся в куске янтаря.
— Что теперь? — спросил Илья, глядя на бескрайнюю черную пустошь. — Мы умрем здесь? Еды нет, огня нет. — Огонь есть, — Дед похлопал себя по карману. В кармане зазвенели спички. — А еды… — он посмотрел на Аглаю. — Аглая, ты теперь святая. У тебя после Марфы в животе пусто, но руки теплые. Будешь нам хлеб из тины печь. Марфа-то его пекла, и ничего, не морщились. — Я не умею, — прошептала Аглая. — Научишься, — отрезал Дед. — Или с голоду сдохнем.
Старик полез в другой карман и достал помятую алюминиевую кружку. Зачерпнул воды из-за края колокольни. Вода была черной, но Дед пил ее с видимым удовольствием, причмокивая. — Хорошая водица, — сказал он, вытирая рот. — Сладкая. Как Марфа и говорила.
Илья посмотрел на свои руки. Кожа на них огрубела, покрылась мелкими чешуйками, которые блестели на свету, как рыбья чешуя. Он посмотрел на Аглаю. Ее глаза снова начали затягиваться белой пленкой, но теперь в этом не было угрозы. Это была просто слепота старой, уставшей женщины, которая слишком долго смотрела в темноту.
— Мы теперь кто? — спросил Илья. — Люди? — Мы теперь жители, — ответил Дед, передавая кружку Аглае. — Жители Вышних Вод. Запиши в свою книжечку, архивная душа. Населенный пункт перенесен. Координаты — дно.
Зверь в воде издал тот самый низкий, утробный гул. Это был не зов. Это был храп. Он устраивался на дне, сворачиваясь кольцом вокруг холма, чтобы охранять свой новый, вечный сон.
Ветер гнал над черной водой клочья тумана. Где-то там, под толщей ила и гниющих бревен, лежала деревня Вышние Мхи. Где-то там, в скиту, Марфа начинала ткать новый кокон, вынашивая дитя для нового века.
А на вершине колокольни, вбитой в дно нового озера, сидели три человека. Они молчали, глядя на черную воду, которая теперь была их небом, их дорогой и их тюрьмой.
Илья достал из рюкзака свою мокрую, разбухшую архивную книгу. Обложка отвалилась, страницы слиплись в сплошной монолит грязи. Он разжал пальцы. Книга беззвучно ушла в черную глубину.
Эпилог
Спустя пятьдесят лет геологи, прокладывавшие трассу для газопровода, обнаружили в пойме обмелевшей реки странный холм, густо поросший черным, ядовитым мхом. На вершине холма торчали обломки дубового сруба — все, что осталось от колокольни.
Когда бульдозер начал снимать верхний слой грунта, рабочие наткнулись на слой идеально сохранившегося дерева. Это были крыши домов Вышних Мхов.
Внутри одной из изб, за кухонным столом, сидели три скелета. Первый, принадлежавший очень старому человеку, сжимал в костлявых пальцах сухую воронью лапку. Второй, женский, обнимал окаменевший ком болотной тины, принявший форму младенца. Третий, принадлежавший молодому мужчине, сидел, уронив голову на стол. Его позвоночник был неестественно выгнут, а кости ног срослись с дубовыми досками пола, образовав единый, причудливый древесно-костный узел.
В углу избы, под слоем ила, нашли жестяной короб. Внутри лежал фотоаппарат «Зенит» с треснувшим объективом. Пленка внутри была проявлена временем и болотной химией. На единственном уцелевшем кадре, сквозь сетку трещин и зеленых пятен, проступал размытый силуэт. Огромная птица с рогами лося, стоящая по грудь в черной воде.
Местные говорят, что если в тихую погоду подплыть к холму на лодке и опустить руку в воду, можно услышать, как внизу, на самом дне, кто-то поет колыбельную. И если прислушаться очень внимательно, можно разобрать слова. Они на языке, которого нет ни в одном словаре. Языке, на котором говорят корни деревьев, когда пьют воду из могил.
