Зима в Форксе выдалась на удивление мягкой. Серое небо, привычно затянутое тучами, изредка роняло мелкий дождь, который тут же превращался в ледяную крошку на ветвях вечнозеленых елей. Белла сидела на подоконнике в гостиной Калленов, поджав ноги к груди и закутавшись в толстый плед, который, впрочем, не мог согреть ее до конца. Тепло дома было каким-то чужим, ненастоящим, точно декорация в театре. Пальцы механически перебирали край пледа, а взгляд был устремлен в сад, где среди тумана угадывались идеально подстриженные кусты и гравийные дорожки.
Прошло три месяца с тех пор, как Эдвард ушел. Три месяца, десять дней и четыре часа. Белла помнила каждую минуту, каждую секунду той гулкой пустоты, которая поселилась в груди после его слов: «Ты не подходишь для моего мира, Белла. Я устал притворяться, что это не так». Никакой трагической красоты, никакого благородного порыва защитить ее душу. Только холодный, почти скучающий голос и взгляд золотистых глаз, в которых она впервые не увидела ничего, кроме легкого раздражения. Он просто устал. Устал от ее человеческой хрупкости, от необходимости постоянно контролировать себя, от ее запаха, который, как выяснилось позже, вовсе не был для него таким уж невыносимым искушением. Просто очередная игрушка, забавный эксперимент, который слишком затянулся.
Семья Калленов распалась не сразу. Первыми уехали Элис и Джаспер — Элис смотрела на Беллу с такой жалостью, что это было почти невыносимо, и что-то тихо сказала Карлайлу, после чего они исчезли в одночасье. Роуз и Эмметт продержались еще неделю, но напряжение в доме стало невыносимым. Эмметт пытался шутить, но его смех звучал натянуто, а Розали смотрела на Беллу с холодной, хоть и не злой, отстраненностью. Именно Карлайл и Эсми остались дольше всех. Эсми — потому что ее сердце, даже давно остановившееся, не могло позволить ей бросить страдающего ребенка. А Карлайл…
Карлайл настоял, чтобы Белла осталась в доме на неопределенное время. Он объяснил это медицинскими показаниями: ее психическое состояние было крайне нестабильным, классическая картина острого стрессового расстройства. Белла не возражала. Дом в Форксе, который она когда-то делила с Чарли, опустел с его отъездом в Калифорнию — очередная внезапная командировка, подстроенная Карлайлом, чтобы убрать свидетелей. Дом Калленов казался мавзолеем, но покидать его было страшнее.
Карлайл остался не только как врач. За эти три месяца он стал единственной константой в ее раздробленной реальности. Его спокойствие, его сдержанная забота, его неизменная готовность выслушать — все это было якорем, удерживающим ее на грани распада. Белла не сразу заметила, как сильно изменился характер его присутствия. Сначала были просто долгие, но корректные беседы в кабинете. Потом — совместные чаепития на кухне, где он, не нуждаясь в еде, просто составлял ей компанию. Затем — вечерние прогулки по саду, когда его прохладная рука ложилась на ее плечо, укутывая почти невесомым, но ощутимым покровом.
Белла вздрогнула, услышав шаги. Она уже научилась различать их: легкая, почти неслышная поступь. Карлайл. Эсми уехала месяц назад, сказав, что ей нужно побыть одной и подумать о том, как жить дальше. Белла знала, что это была лишь часть правды. Между Карлайлом и Эсми что-то сломалось — не вдруг, не с грохотом, а тихо, как надломленная ветка, которая еще держится на коре, но уже мертва внутри. Причину Белла не знала, да и не хотела знать. Ей хватало собственной боли.
— Ты снова не спала, — голос Карлайла прозвучал негромко, но уверенно. Это был не вопрос, а утверждение врача, который знает своего пациента.
— Сон не идет, — Белла не обернулась. — Дождь мешает.
— Дело не в дожде. — Карлайл остановился в нескольких шагах позади нее. — Ты снова думаешь о нем.
Белла сжала зубы. Она ненавидела эту проницательность. За три месяца Карлайл изучил ее лучше, чем кто-либо за всю ее жизнь, включая Чарли и Рене вместе взятых. Он видел каждую микроэмоцию, каждое дрожание ресниц, каждое изменение дыхания. Он был идеальным врачом. Идеальным… кем? Белла не могла подобрать слово. Другом? Ментором? Опекуном? Все это было слишком плоско, слишком блекло для того, что между ними начало зарождаться.
— Ты тоже думаешь о нем, — ответила она наконец, поворачивая голову. — Думаешь о том, что он сделал.
Карлайл шагнул ближе. Свет лампы упал на его лицо — бледное, совершенное, лишенное морщин, но хранящее в глазах тяжесть веков. Он был прекрасен той особой, холодной красотой, которая когда-то так заворожила ее в Эдварде. Но в Карлайле она ощущалась иначе — глубже, спокойнее, без надрыва. Он не был зациклен на собственной проклятости. Он просто жил, год за годом, стараясь оставаться человеком, несмотря ни на что.
— Я думаю о том, как предотвратить повторение, — сказал он, подходя к окну и вставая рядом. — Мой сын совершил ошибку. Роковую ошибку. Я несу за это ответственность не меньше, чем он.
Белла горько усмехнулась. Ответственность. Как много этого слова было в речах Карлайла. Он всегда говорил об ответственности, о выборе, о последствиях. Эдвард же, напротив, так легко сбросил любую ответственность, просто уйдя в ночь, оставив ее умирать заживо.
— Ты не виноват в том, что он сделал, — тихо произнесла она. — Ты вообще ни в чем не виноват. Ты сделал для меня больше, чем кто-либо.
— Я сделал недостаточно. — Карлайл повернулся к ней, и его золотистые глаза встретились с ее карими. — Я не должен был позволять ему приближаться к тебе столь стремительно. Я видел признаки его нестабильности, его одержимости, но я убедил себя, что он справится. Мое высокомерие едва не уничтожило тебя.
Белла вздрогнула от слова «уничтожило». Оно резануло по живому, потому что было правдой. Она действительно была почти уничтожена. И если бы не Карлайл, с его бесконечным терпением, с его мягким, но настойчивым возвращением ее к жизни… Она не хотела думать, где бы она сейчас была.
— Ты не уничтожил меня, — сказала она, поднимаясь с подоконника. Плед соскользнул на пол, но она не стала его поднимать. — Ты меня спас. Ты каждый день спасаешь меня.
Она стояла так близко, что могла видеть тончайшие вены на его бледных висках, архитектуру скул, линию губ, которые никогда не касались ее, но о которых она все чаще думала в те ночи, когда сон не шел. Карлайл не шевелился. Он смотрел на нее с каким-то новым, непривычным выражением — и это была не жалость, не врачебная забота. Это было что-то иное, темное, скрытое под слоем векового самоконтроля.
— Белла, — начал он, но она прервала его.
— Я знаю, что ты чувствуешь, — ее голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. — Ты не так непроницаем, как тебе кажется. Я достаточно долго была рядом, чтобы заметить. Ты смотришь на меня не так, как смотрел раньше. Ты смотришь на меня так, как будто я что-то значу. Как будто я больше, чем пациент, больше, чем потерянная девушка, которую бросил твой сын.
Карлайл отступил на полшага. Для вампира с его скоростью и рефлексами это было равносильно бегству в панике.
— Ты ошибаешься. Ты истощена, твое восприятие искажено стрессом. Я твой врач и временный опекун. Ничего более.
— Тогда почему ты отослал Эсми? — Белла шагнула вперед, сокращая дистанцию. — Почему ты не уехал вместе со всеми? Почему ты остался здесь, со мной, день за днем, ночь за ночью? Ты мог передать меня любому человеческому психиатру. Мог оплатить лучшую клинику. Мог просто исчезнуть, как исчезли остальные. Но ты здесь.
Карлайл молчал. Дождь за окном усилился, забарабанил по стеклу, наполняя комнату напряженным ритмом. Белла видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев — мельчайшие детали, которые она научилась подмечать. Он боролся с собой. Боролся прямо сейчас.
— Эсми уехала, потому что я попросил ее об этом, — сказал он наконец, и его голос был почти чужим, металлическим. — Я попросил ее уехать, потому что не мог больше лгать ей. И лгать тебе я тоже больше не могу.
— О чем ты лгал? — сердце Беллы забилось быстрее. Она чувствовала, как внутри поднимается волна какого-то странного, пугающего, запретного предвкушения.
— О том, что мои чувства к тебе — чисто профессиональный интерес. О том, что мое решение остаться продиктовано только врачебной этикой. О том, что я не думаю о тебе каждую секунду с тех пор, как Эдвард ушел. — Карлайл поднял взгляд, и Белла увидела в его глазах такую бездну муки, что у нее перехватило дыхание. — Я триста лет строил себя. Триста лет я был примером, символом, эталоном. Я создал эту семью, я дал им всем шанс на иную жизнь. И теперь я рискую разрушить все, что построил, из-за девушки, которой едва исполнилось девятнадцать.
— Ты не разрушаешь, — Белла протянула руку и осторожно коснулась его холодного запястья. Он не отдернул его. — Ты просто живой. Ты не статуя, Карлайл, не икона. Ты живой… ну, насколько это возможно для вампира.
Он издал короткий, невеселый смешок.
— Ты даже не представляешь, насколько это иронично слышать от тебя. Эдвард говорил мне, что ты видела в нем совершенство. А я всегда знал, что далек от совершенства. Но сейчас… то, что я испытываю, так далеко от совершенства, как только можно вообразить. Это эгоистично, безответственно, хищно.
— Хищно? — повторила Белла, и по ее спине пробежал холодок, но не от страха. Это был холодок любопытства, которое она так хорошо знала по своему общению с Эдвардом. Жажда запретного, опасного. Того, что могло ее уничтожить — или преобразить.
— Я хочу тебя, Белла, — сказал Карлайл ровным, лишенным эмоций голосом, словно озвучивал медицинский диагноз. — Не как пациентку, не как подопечную. Я хочу тебя так, как вампир может хотеть человека. Это включает в себя жажду крови, жажду обладания, жажду контроля. Ты не можешь понять, какая это темная, удушающая сила. Я подавляю ее каждую минуту, и она становится только сильнее. Это не любовь, не то светлое чувство, которое ты могла бы вообразить. Это одержимость. И это — моя месть.
— Месть? — Белла нахмурилась. — Кому?
— Ему. Эдварду. — Имя сына Карлайл произнес с едва заметной горечью. — Я никогда не признавал этого публично, но я был раздавлен его предательством. Предательством нашей семьи, наших принципов, моего доверия. Я дал ему все: вечность, семью, поддержку. Я любил его как сына. А он бросил все это с легкостью, будто это ничего не стоило. И когда он ушел, я остался с руинами собственной жизни и с тобой. Ты была живым напоминанием о его ошибке, о его эгоизме. И поначалу я думал только о том, чтобы помочь тебе выжить. Но потом…
— Что потом? — Белла сжала его запястье сильнее.
— Потом я увидел в тебе нечто большее, чем жертву. Ты стала символом его отказа. Он отказался от тебя, от этого удивительного, живого, теплого существа, потому что ты была «недостаточно хороша» для его бесконечных драм. И во мне проснулось то, что, как я думал, давно умерло. Желание доказать ему, что он ошибается. Желание завладеть тем, от чего он отказался. Желание показать ему, если он когда-нибудь вернется, что его отказ стал моим обретением. Это низко, это грязно, — Карлайл усмехнулся, и усмешка эта была полна самоотвращения. — Я триста лет думал, что я — венец самоконтроля. И вот, я здесь, плету сети мести, используя ту, что доверилась мне.
Белла отпустила его руку и отступила. Ей нужно было переварить услышанное. Комната словно закружилась перед глазами. Карлайл, ее спаситель, ее якорь, говорил о себе как о хищнике, движимом темными страстями. Он называл свое чувство одержимостью и местью. Но вместо ужаса, который, по идее, должен был охватить ее, Белла почувствовала странное, извращенное облегчение. Значит, она не одна такая. Значит, та темная нить, что тянулась от сердца куда-то в бездну, была общей.
— Ты думаешь, я почувствую отвращение? — спросила она тихо. — Ты ошибаешься. Эдвард бросил меня, потому что я была человеком. Слишком хрупкой, слишком слабой, слишком несовершенной. Или потому, что он просто наигрался. Я не знаю настоящей причины, и уже неважно. Но ты… ты видишь мою слабость, и это не отталкивает тебя. Ты видишь мою человечность, и это тебя привлекает. Ты хочешь меня вопреки всему… или благодаря всему. И пусть это началось как месть. Мне все равно.
— Тебе должно быть не все равно, — Карлайл шагнул к ней, и на этот раз его движение было быстрым, слишком быстрым для человека. В одно мгновение он оказался вплотную, и ее обдало запахом — морозным, как зимний лес, и странно успокаивающим. — Потому что это меняет все. Если ты позволишь мне… если я позволю себе… обратного пути не будет. Я не Эдвард. Я старше, я более опытен, и мои инстинкты глубже. Я могу причинить тебе боль. Я могу уничтожить тебя. Я могу превратить тебя в то, чем ты не хочешь быть — не из благих побуждений, а из чистого эгоизма.
— Превратить? — Сердце Беллы забилось где-то в горле. Она понимала, о чем он говорит. Обращение. Та перспектива, которой она когда-то добивалась от Эдварда, а он всячески уклонялся. — Ты имеешь в виду обращение в вампира?
— Я имею в виду полное, абсолютное обладание, — Карлайл поднял руку и почти нежно провел по ее щеке тыльной стороной холодных пальцев. — Обращение — это не просто укус, не просто яд. Это создание неразрывной связи между создателем и новообращенным. Тот, кто обращает, навсегда становится частью обращенного. Это связь сильнее брака, сильнее любых человеческих уз. Эдвард не хотел этой связи с тобой. Он хотел тебя как украшение, как живой артефакт, который можно поставить на полку и любоваться. Я же хочу тебя полностью — твою душу, твое тело, твою кровь и твою вечность. Хочу, чтобы ты принадлежала мне в этом новом существовании так же безраздельно, как я буду принадлежать тебе. Ты готова к этому?
Белла закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслась вся ее жизнь в Форксе. Знакомство с Эдвардом, его загадочность, его полубезумные метания между поцелуями и отстраненностью. Ревность к Джейкобу, который исчез из ее жизни так же стремительно, как и появился. Ссоры с отцом, который так и не понял, почему дочь увядает заживо. И финальная сцена в лесу, где Эдвард смотрел на нее как на надоевшую игрушку, прежде чем уйти навсегда. А потом — пустота, из которой ее вытащил Карлайл. Каждый день новых разговоров, новой поддержки, новой, невысказанной близости, которая пугала и одновременно притягивала.
— Ты спрашиваешь, готова ли я? — Белла открыла глаза и встретила его напряженный взгляд. — Я была готова тогда, когда Эдвард отказал мне. Я хотела стать одной из вас, быть частью этого мира. Я думала, что это из-за любви к нему. А теперь, — она прерывисто вздохнула, — теперь я понимаю, что любовь была только частью этого. Вторая часть — это жажда. Жажда силы, вечности, свободы от собственного хрупкого тела. Ты предлагаешь мне именно это. И я согласна.
— Ты не до конца понимаешь, на что соглашаешься, — в его голосе звучала почти боль. — Я умышленно не говорил тебе всех деталей. Процесс обращения — это агония. Три дня невыносимой боли, когда яд перестраивает каждую клетку твоего тела. И все это время я буду чувствовать каждую твою муку через связь создателя. Это причинит страдание нам обоим, но тебе — в тысячу раз больше.
— Я переживу, — Белла и сама удивилась твердости своего голоса.
— Ты не знаешь, переживешь ли. Смертность среди обращаемых высока, если создатель недостаточно осторожен. Если я укушу слишком глубоко, если не рассчитаю дозу яда, ты умрешь по-настоящему. А если процесс пойдет неправильно, ты можешь стать одним из новорожденных — диким, неконтролируемым монстром, который убивает все живое вокруг. И тогда мне придется уничтожить тебя собственноручно, и я сойду с ума от горя.
— Ты не допустишь этого, — твердо сказала Белла. — Ты триста лет учился самоконтролю. У тебя достаточно опыта, чтобы сделать все правильно.
— Дело не в опыте, Белла. Дело в том, что я люблю тебя, — Карлайл произнес это так просто, без пафоса, без дрожи в голосе, словно констатировал факт. — Я полюбил тебя за эти три месяца. Не как Эдвард — безумно, эгоистично, возведя тебя на пьедестал, а потом сбросив с него. Я полюбил тебя всей тяжестью своих лет, всей мудростью своих ошибок. И именно поэтому я боюсь. Потому что моя любовь к тебе требует от меня дать тебе выбор, даже если этот выбор меня уничтожит. А моя темная сторона — та сторона, что хочет отомстить сыну и самому миру за все — шепчет мне, что выбор уже сделан. Ты здесь, ты согласна, и осталось только сделать последний шаг.
Белла подняла руку и положила ладонь на его грудь — туда, где у человека билось бы сердце. Ткань рубашки была холодной.
— Я хочу, чтобы ты сделал этот шаг. Не ради мести Эдварду, не ради твоих темных инстинктов. Ради меня. Потому что я не могу больше быть той Беллой, которую он бросил. Я хочу стать новой Беллой, той, кого создашь ты.
Дождь за окном внезапно стих. В наступившей тишине стало слышно, как потрескивает огонь в камине, отбрасывая пляшущие тени на стены. Карлайл взял ее лицо в ладони. Его прикосновение было нежным, но Белла ощущала скрытую в нем нечеловеческую силу, способную раздавить ее череп без малейшего усилия. Осознание этого не пугало, а странным образом успокаивало. Она полностью в его власти — и впервые в жизни ей было комфортно быть слабой.
— Я дам тебе то, что не дал он, — прошептал Карлайл, наклоняясь к ее шее. Губы коснулись кожи, и Белла почувствовала легкий укол — не боль, а скорее предвкушение боли. — Когда ты очнешься, мир станет другим. Ты будешь видеть цвета, которые сейчас не можешь представить. Слышать звуки, которые сейчас недоступны. Ты станешь неуязвимой для времени, для болезней, для человеческой слабости. Но ты также станешь моей. Навсегда. Отменить обращение невозможно. Ты будешь связана со мной до тех пор, пока существует этот мир.
— Я готова. — Голос Беллы прозвучал тверже, чем она ожидала.
— Тогда пусть это свершится. — Карлайл отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза в последний раз…
