Лика узнала про музыкальный маяк не из книжки. Ей рассказали рыбаки, когда пришла просить у них воды на пирсе Порта Лазурного. Ночь была недружелюбная, август тянул на берег ванильную сырую мглу, чайки орали так, будто спорили с ветром.
Дождь в Форкс жил своей жизнью. Он накрапывал из ниоткуда и растворялся в тумане, цеплялся за еловые лапы, оставлял на асфальте ровные перламутровые кляксы. В эти дни воздух казался гуще.
В тот сырой январский вечер у Бейкер-стрит стоял липкий туман, словно нелепое покрывало на каменных плечах домов. Я возвращался с позднего вызова к пациенту на Мэрилебон-роуд и, перешагнув порог, почувствовал
На краю Дрожащего болота, где воздух пахнет мятой и забытыми желаниями, стояла старая брошенная скрипка. Скрипка принадлежала когда-то кузнечику, который играл на ней летние концерты для светлячков.
Под землёй, где корни деревьев сплетаются в запутанные лабиринты, а капли воды пробивают себе дорогу сквозь камень целую вечность, жил Крот. Он был старый, мудрый и очень не любил выходить наверх.
На самой высокой сосне Золотого бора, где ветер свистит в шишках, как в дудочках, жила маленькая Белочка. Хвост у неё был такой пушистый, что в нём можно было прятать три запасных ореха и одно воспоминание о лете.
В лесу, где туманы застревали между ветками, как вата в расческе, жил рыжий Лисенок. Лес этот назывался Шепчущий, потому что каждое дерево здесь умело разговаривать, но очень тихо, только на утренней заре.
В одном лесу, где сосны касались макушками звезд, а папоротники росли выше головы самого старого лося, жил Ежик. Лес этот был не простой: после заката с каждым листа начинала течь тихая, серебряная роса.
Город начинался соснами. На въезде ничто не напоминало о том, что внутри леса прячутся бетон и старые тайны. На карте он назывался просто и скупо, номерным обозначением, будто на табличке в архиве.
Часть первая. Болото отдаёт Датская деревня Торбю стояла на краю земли. Не в переносном смысле — в прямом. За её околицей начиналось болото, которое местные называли Мёртвое трясище.
