Атака мертвецов: крепость на болотах. Военный роман-драма о обороне Осовца, 1915 год
«Крепость не сдаётся тогда, когда кончаются патроны. Она сдаётся тогда, когда кончаются люди. Но бывает так, что люди кончаются — а крепость всё равно не сдаётся. Потому что в ней остаётся что-то, что не имеет имени.»
— Из записей коменданта Осовецкой крепости генерал-лейтенанта Н. А. Бржозовского
Глава первая. Болото
Осовец не был красивым местом. Он был сырым, злым, комариным. Крепость стояла среди болот Гродненской губернии, на реке Бобр, и сама земля здесь, казалось, воевала на стороне русских — трясины, топи, топкие берега, куда ни ступи, всё хлюпает и засасывает. Немцы называли Осовец «игрушечной крепостью» — маленький форт, который не стоит и снаряда. Потом перестали так говорить. Потом стали называть «проклятым местом».
Матвей Сирота — унтер-офицер тринадцатой роты двести двадцать шестого пехотного Землянского полка — сидел на бруствере и курил махорку. Ему было тридцать два, он был родом из-под Воронежа, и война для него началась ещё в четырнадцатом, когда его призвали из запаса. Он успел повоевать под Гумбинненом, отсидеть в госпитале с тифом, вернуться в строй и снова попасть в Осовец.
— Матвей, — окликнул его молодой голос снизу. — Матвей, а Матвей!
Сирота посмотрел вниз. Рядовой Тихон Гринько — двадцати лет, из Полтавской губернии, первый год в армии — карабкался по откосу, держа в руках котелок.
— Чего тебе?
— Каши принёс. С салом. Пока тёплая.
Сирота взял котелок, отхлебнул. Каша была разваренная, но горячая. В крепости давно кончилось всё хорошее, и горячая еда была роскошью.
— Спасибо, Тихон.
— Матвей, а правда, что немцы газ готовят?
Сирота посмотрел вдаль. Там, за болотом, за рекой, за линией наших окопов, лежала немецкая позиция. Оттуда по ночам доносился гул моторов, лязг железа, чей-то смех. Немцы готовились. Уже месяц они подтягивали артиллерию — тридцать батарей, включая четыре «Большие Берты», которые били на девять вёрст. По крепости выпустили больше двухсот тысяч снарядов. Стены трещали, но стояли. Бетон держался.
— Газ, — сказал Сирота. — Газ — это страшно, Тихон. Пуля — она дурная, но честная. Она летит и убивает. А газ — он не убивает сразу. Он выжигает изнутри.
— А мы что делать будем?
— То же, что и всегда. Стоять.
Сирота докурил, сплюнул. Где-то внизу, у главного форта, играл полковой оркестр. Музыка доносилась слабо, искажённая расстоянием и влажным воздухом. Играли вальс. Кто-то в крепости решил, что вальс поднимет дух. Дух не поднимался. Дух опускался вместе с болотными испарениями.
Мимо прошёл подпоручик Котлинский.
Владимир Котлинский был молод — двадцать четыре года. Высокий, худой, с непослушной чёлкой и руками, которые вечно что-то крутили — то портсигар, то карандаш, то ручку полевой сумки. Он командовал тринадцатой ротой четвёртый месяц, но уже успел стать тем, кем становятся командиры на войне — человеком, за которым идут не по приказу, а потому что иначе некуда.
— Сирота, — сказал он, подходя. — Разведка донесла: ночью ждать атаки. Газовой.
— Донесли уже, — ответил Сирота. — Тихон вот спрашивает, что делать.
— Что делать… — Котлинский усмехнулся. У него была улыбка мальчишки и глаза старика. — Молиться, Матвей. И мочить тряпки.
— Тряпки?
— Слушай внимательно. Если газ пойдёт — приказываю: залечь, головы вниз, дышать через мокрую ткань. Платки, портянки, рубахи — что угодно. Вода связывает хлор. Не идеально, но жить можно.
— А если воды нет?
— Тогда мочой. — Котлинский посмотрел ему прямо в глаза. — Да, Матвей. Мочой. Не брезгуй. Брезгливые сегодня умрут первыми.
Он ушёл. Сирота остался сидеть на бруствере, глядя на запад. Там, за болотом, гасли последние лучи солнца. Небо было красным — не от зари, а от пожара. Горела деревня, которую немцы выжгли накануне.
— Матвей, — тихо сказал Тихон. — А мы выживем?
Сирота не ответил. Он не знал.
Глава вторAя. Ночь
Ночь прошла без сна. В крепости никто не спал — ждали. Солдаты сидели в окопах, в казематах, у орудий. Курили, считали минуты, слушали.
Тишина была странной. Не той, которая бывает на войне между выстрелами, а другой — плотной, тягучей, как патока. Немцы молчали. Их артиллерия, которая месяц долбила крепость день и ночь, умолкла ещё вечером. Это молчание пугало больше, чем канонада.
— Почему они не стреляют? — спросил Тихон.
— Потому что готовятся, — ответил Сирота. — Готовятся нас убить по-новому.
Около полуночи к ним пришли Котлинский и фельдшер Осип Левченко — пожилой, с рыжей бородой, вечно недовольный. Левченко раздавал бинты и склянки с какой-то жидкостью.
— Что это? — спросил Сирота.
— Раствор соды, — ответил фельдшер. — Если газ попадёт на кожу — промыть. Если в глаза — промыть. Если в лёгкие — уже не поможет. Тогда только тряпка.
— Утешил, — буркнул Сирота.
— Я не утешать пришёл. Я инструкции даю.
Левченко ушёл. Котлинский остался. Он сел рядом с Сиротой, закурил.
— Матвей, — сказал он тихо, — я тебе должен кое-что сказать.
— Говорите.
— Если меня убьют — примешь командование ты. Людей у нас мало. Офицеров почти нет. Ты — унтер, воевал, тебя послушают.
— Не говорите так, ваше благородие.
— Я не гадаю, Матвей. Я просто знаю, что на войне всё бывает. — Котлинский выпустил дым. — Обещай, что доведёшь роту до конца. До самого конца.
Сирота молчал долго. Потом сказал:
— Обещаю.
Котлинский кивнул и ушёл. Больше они в ту ночь не разговаривали.
На рассвете — в четыре часа — тишина лопнула.
Глава третья. Хлор
Сначала был звук. Глухой, шипящий, как будто где-то далеко открыли гигантский клапан. Потом — движение воздуха. Ветер, который подул с запада, принёс с собой не запах — а жжение. Сначала лёгкое, потом всё сильнее.
— Газ! — заорал кто-то на соседнем участке. — Газ!
Сирота вскочил. Посмотрел в сторону немцев. И увидел, как по болоту ползёт облако. Оно было не белое и не серое — оно было жёлто-зелёное, как гниль. Оно шло низко, стелясь по земле, и росло, росло, росло — на глазах превращаясь в стену, которая закрывала горизонт.
— Ложись! — крикнул Сирота. — Ложись, головы вниз!
Он выхватил из кармана портянку — старую, грязную, — намочил её в луже воды, которая стояла в окопе, и прижал к лицу. Рядом Тихон делал то же самое — судорожно, неловко, срывая с себя рубаху.
Облако накрыло их через минуту.
Сирота не мог описать то, что почувствовал. Это была не боль — это было что-то хуже боли. Хлор заползал в нос, в горло, в лёгкие. Он выжигал слизистую, разъедал глаза, заставлял кашлять так, что из горла выходила кровь. Сирота лежал, уткнувшись лицом в мокрую ткань, и считал секунды. Он знал: если дышать глубоко — смерть. Если задержать дыхание — можно продержаться. Но сколько? Минуту? Две?
Вокруг умирали люди.
Он слышал их через тряпку — приглушённо, как из-под воды. Кто-то кричал и не мог остановиться. Кто-то хрипел. Кто-то уже молчал. Тихон рядом с ним трясся всем телом, и Сирота, приподняв голову, увидел, что у мальчика изо рта идёт пена — розовая, с кровью.
— Держись, — прошептал Сирота, хотя сам не верил, что это поможет. — Держись, Тихон. Держись.
Облако прошло через позиции и двинулось дальше — к крепости. Там, за валами, тоже умирали люди. Газ заливал казематы, подвалы, блиндажи. Он проникал в щели, в амбразуры, в вентиляционные шахты. Он не разбирал, кто солдат, кто врач, кто лошадь.
Когда ветер стих — через двадцать минут, — Сирота поднял голову.
То, что он увидел, он не забыл до самой смерти.
Окопы были полны людей. Половина — мёртвые. Тела лежали там, где их застал газ, — скрюченные, с чёрными лицами, с открытыми ртами, из которых вытекла кровь. Другая половина — живые, но едва. Они ползали по дну окопа, кашляли, рвали на себе воротники, пытались вдохнуть. Их кожа была серой, глаза — красными, как у кроликов.
Тихон был жив. Он сидел, привалившись к стенке, и плакал — беззвучно, потому что голос пропал.
— Живой, — прохрипел Сирота.
Он попытался встать. Ноги не слушались. Он упал, поднялся, снова упал.
Из-за поворота окопа вышел Котлинский.
Подпоручик был неузнаваем. Лицо — серое, обмотанное грязной рубахой, из-под которой виднелись красные, воспалённые глаза. Он шёл, держась за стенку, но шёл. Прямо. Не сгибаясь.
— Тринадцатая рота! — крикнул он. Голос его был сорванным, но слышимым. — Ко мне!
Никто не ответил. Тишина.
— Тринадцатая рота! Встать!
Сирота поднялся. За ним — ещё двое. Потом ещё. Медленно, кряхтя, кашляя кровью, солдаты выбирались из окопов. Их было немного. Семьдесят? Шестьдесят? Сирота не считал. Он смотрел на них и думал: «Мы уже мертвы. Мы просто ещё не знаем».
Котлинский обвёл их взглядом. Потом сказал:
— Немцы сейчас пойдут. Они думают, что мы все подохли. Они не знают, что мы живы. — Он помолчал, вытер рот рукавом, на рукаве осталась кровь. — Мы пойдём в атаку.
— В атаку? — переспросил кто-то. — Ваше благородие, мы едва стоим!
— Я знаю, — ответил Котлинский. — Поэтому и пойдём. Они не ждут. Никто не ждёт, что мёртвые поднимаются.
Он повернулся и пошёл вперёд — к немецким позициям, которые были в четырёхстах шагах. За ним, шатаясь, пошли остальные.
Глава четвёртая. Мёртвые поднимаются
Немцы действительно не ждали.
Их пехота — три батальона, больше тысячи человек — уже вышла из окопов и двигалась к крепости. Они шли спокойно, почти расслабленно. Газовая атака должна была сделать всю работу. Они знали, что в Осовце не осталось ни одного живого русского. Они шли, чтобы занять пустые позиции.
А потом из жёлто-зелёного тумана, который ещё висел над болотом, начали появляться фигуры.
Сирота видел это со стороны — и одновременно был внутри. Он шёл в третьем ряду, сжимая винтовку, которую едва мог держать. Лёгкие горели. Каждый шаг отдавался в голове ударом. Он не понимал, как идёт. Просто шёл — потому что впереди был Котлинский, а за спиной — Тихон, и потому что остановиться было страшнее, чем умереть.
Русские шли молча.
Они не кричали «ура». У них не было голосов. Они не пели. Они просто шли — с лицами, обмотанными тряпками, с кровавой пеной на губах, с глазами, которые не мигали. Со стороны это выглядело так, будто из тумана поднимаются мертвецы. Будто сама земля Осовца вытолкнула их обратно — потому что не приняла.
Немецкие солдаты остановились.
Сирота видел, как передние ряды замерли. Как кто-то из офицеров что-то крикнул. Как солдаты начали оглядываться — искать приказ, поддержку, спасение. Но приказа не было. Были только фигуры, которые шли на них.
Первым побежал молодой немецкий солдат — просто бросил винтовку и побежал. За ним — второй. Потом — третий. Через минуту бежали все. Три батальона — от одной роты, которая не должна была существовать.
Сирота слышал, как Котлинский кричит — хрипло, разорванно:
— Вперёд! В штыки!
Они добежали до немецких окопов. Там никого не было. Оружие, снаряжение, котелки — всё брошено. Сирота перелез через бруствер, упал на дно чужого окопа, и его вырвало — кровью, желчью, всем, что осталось внутри.
Он лежал и слышал, как где-то далеко, в тумане, немцы продолжают бежать. Их гнали не русские штыки. Их гнал страх.
Глава пятая. После
К вечеру бой закончился.
Сосненскую позицию — ту самую, которую немцы занимали после газовой атаки, — отбили. Врага выбили из окопов, из блиндажей, из двух редутов. Немецкая артиллерия попыталась накрыть контратакующих, но было поздно — русские уже засели в немецких траншеях, и снаряды ложились по своим.
Сирота сидел на дне окопа. Рядом лежал Тихон — живой, но с таким лицом, будто он состарился на сорок лет. Вокруг сидели ещё двадцать три человека. Двадцать три из семидесяти. Остальные — там, на болоте, среди мёртвых и живых, которые ещё умирали.
Котлинского принесли к вечеру.
Он получил тяжёлое ранение — осколок снаряда пробил грудь — и его вынесли с позиции на руках. Фельдшер Левченко делал всё, что мог, но помочь не мог.
Сирота подошёл к нему. Котлинский лежал на плащ-палатке, бледный, с закрытыми глазами. Услышав шаги, открыл их.
— Матвей, — сказал он.
— Я здесь, ваше благородие.
— Ты помнишь, что обещал?
— Помню.
— Тогда — не подведи.
Он закрыл глаза и больше их не открыл.
Эпилог
Осовец держался ещё двенадцать дней. Потом крепость пришлось оставить — немцы обошли её с флангов, и русское командование отдало приказ об эвакуации. Орудия вывезли, казармы взорвали, всё, что не смогли увезти, — уничтожили. Немцы вошли в пустые развалины. Крепость, которую они не смогли взять штурмом, они получили только тогда, когда её бросили.
Тихон Гринько пережил войну. Он вернулся в Полтавскую губернию, женился, работал в поле, умер в 1962 году. О «мертвецах» он рассказывал редко — только когда выпьет. Потом перестал рассказывать совсем.
Сирота пропал без вести в 1916 году, под Барановичами. Его могилы нет.
Котлинский посмертно получил орден Святого Георгия четвёртой степени. Памятник ему поставили в 2015 году — через сто лет — в Осовце, на месте, где когда-то стояла крепость.
Никто из них не узнал, что их контратаку назовут «атакой мертвецов». Никто из них не знал, что это войдёт в историю. Они просто шли вперёд — потому что не было другого выхода. Потому что мёртвые не умеют отступать.
Болото Осовца давно высохло. На его месте — поле. Трава растёт — густая, зелёная. Но если пройти по этому полю босиком, можно почувствовать под ногами что-то твёрдое. Это кости. Это память. Это те, кто не ушёл.
Конец.
