Запах гари впитался в каменные стены дворца, став почти привычным за последние недели. Артур стоял у стрельчатого окна, глядя, как багровые сполохи заката отражаются в свинцовой глади озера, и пытался отогнать липкое, холодное чувство, поселившееся где-то под ребрами. Чувство, которое заставляло его просыпаться среди ночи и прислушиваться к тишине, ожидая крика, шума борьбы или звука шагов, которые никогда не были слышны заранее.
Последняя вылазка обошлась слишком дорого. Не в золоте, не в воинах — Артур давно привык измерять потери числом павших в бою, и эта арифметика была ему понятна. Нет, цена оказалась иной, куда более страшной. Мерлин вернулся из леса Баленора не таким, как уходил. Он вообще почти не вернулся.
Артур прекрасно помнил тот момент, когда его слуга, пошатываясь, вышел из-за полога деревьев. Лицо Мерлина было белее мела, а глаза — два темных провала, в которых плескалась такая знакомая, такая невозможная, потусторонняя тьма. Он сделал несколько неровных шагов и рухнул на руки подоспевшей Гвен, так и не издав ни звука. Тогда Артур впервые за долгое время почувствовал, как земля уходит из-под ног не от удара вражеского меча, а от простого, животного ужаса за чужую жизнь.
Он не мог объяснить этого Гвиневре. Не мог найти нужных слов, когда она спрашивала, почему король лично сидит у постели слуги, отложив государственные дела. Как объяснить, что каждая рана Мерлина отзывается в нем фантомной болью? Что мысль о мире, в котором больше не будет этого несносного, вечно что-то скрывающего, неуклюжего и самого верного человека, кажется невыносимой? Артур не умел говорить о таких вещах. Он умел планировать сражения, вести за собой людей, принимать решения. Но признаться даже самому себе в том, что судьба Мерлина значит для него больше, чем судьба Камелота, было выше его сил. Это походило на предательство долга. И все же это было правдой.
Он отвернулся от окна и бросил быстрый взгляд на массивную дверь, ведущую в покои Гаюса. Вот уже четвертый день старый лекарь не выходил оттуда, лишь изредка показываясь в дверях, чтобы взять чистую воду или новую порцию бинтов. Его лицо, обычно хранящее выражение мудрой, чуть ироничной отстраненности, теперь было серым от усталости и затаенной тревоги.
Артур подошел к столу, на котором громоздились карты и свитки с донесениями, но невидящим взглядом скользнул по ним. Буквы расплывались, смысл ускользал. В голове навязчиво крутился один и тот же вопрос: как? Как обычная разведка могла обернуться таким кошмаром? Они отправили Мерлина и троих рыцарей проверить слухи о бандитах, грабивших обозы на восточном тракте. Задание было пустяковым. Вернулись только двое рыцарей и Мерлин — без сознания, с глубокой рваной раной на боку, словно его полоснули не сталью, а огромной когтистой лапой. Рыцари говорили сбивчиво, бледнели при упоминании пещеры, которую они нашли в овраге, и твердили, что «слуга короля бросился в самое пекло». Они не могли объяснить, что именно там произошло, только то, что Мерлин появился из темноты, выкрикнув что-то на незнакомом языке, и обрушил свод пещеры, похоронив под камнями тварь, которой не было названия. Подробности их рассказа были туманны, но в одном все сходились: без Мерлина они бы не выжили.
И вот теперь он лежит там, в полутемной комнате, балансируя на грани жизни и смерти, а Артур не может найти себе места. Принц, а теперь уже и король Камелота, он прошел десятки битв, смотрел в лицо опасности, не дрогнув, но сейчас им владел страх. Страх, глубокий и иррациональный, от которого не было лекарства.
Стук в дверь заставил его вздрогнуть. — Войдите, — бросил Артур, поспешно принимая бесстрастный вид.
Это был Гаюс. Старик прикрыл за собой дверь, отделяющую его покои от королевских апартаментов, и, казалось, постарел еще на десять лет за эти дни. Он опирался на посох, хотя раньше, помнится, обходился без него. — Сир, — начал он, и голос его прозвучал как наждак по дереву.
— Говори прямо, Гаюс, — потребовал Артур, делая шаг навстречу. Он ненавидел это тягостное молчание, эти неловкие реверансы, когда жизнь Мерлина висела на волоске. — Как он?
Лекарь выдержал паузу прежде, чем ответить. — Лихорадка спала. Рана затягивается… быстрее, чем я мог предположить. — Он помедлил. — Но он еще очень слаб. И он… изменился.
— Что значит «изменился»? — Артур почувствовал, как внутри все сжимается.
— Физически он скоро поправится. Но я говорю о другом. — Гаюс опустил глаза на свои морщинистые руки. — Он видел что-то в той пещере, сир. Что-то такое, что оставило след не на теле, а в разуме. Мерлин почти не говорит. Иногда он смотрит в стену так, словно видит там нечто, с чем мы не в силах бороться.
Артур с силой сжал спинку стула, так что побелели костяшки пальцев. — Я поговорю с ним.
— Он не хочет никого видеть. Даже меня.
— Меня он увидит, — отрезал Артур тоном, не допускающим возражений. Это был приказ короля, но, по сути, просто просьба отчаявшегося человека.
Он вошел в комнату без стука. Внутри было темно, единственная свеча на столе почти догорела, разливая дрожащий, умирающий свет. Воздух был тяжелый, пропитанный запахом сушеных трав и болезни. Мерлин не лежал, а полусидел на кровати, откинувшись на подушки. Его лицо, всегда такое живое и подвижное, сейчас напоминало восковую маску. Отсветы свечи скрадывали впадины на щеках, делая его похожим на призрака. Он, казалось, не заметил появления Артура, все так же глядя в одну точку перед собой.
Артур пододвинул табурет к самой кровати и сел. Между ними повисло молчание, тяжелое, словно каменная плита, которой, по словам рыцарей, Мерлин завалил логово чудовища. — Мерлин, — позвал он тихо, почти шепотом.
Реакции не было. Тогда Артур протянул руку и осторожно, словно боясь сломать, коснулся руки слуги. Та была холодной и безвольно лежала поверх одеяла. Это прикосновение словно пробудило Мерлина. Он медленно, с видимым усилием, повернул голову. В его глазах, всегда сиявших скрытым весельем или тайным знанием, теперь стояла пустота. — Ты пришел, — произнес он без интонации, словно констатируя факт.
— Конечно, пришел, — Артур постарался вложить в свой голос как можно больше уверенности, которую вовсе не чувствовал. — Как же я мог не прийти? Ты заставил нас всех поволноваться, знаешь ли. Гвен места себе не находит, Гаюс похудел, как скелет, да и я… В общем, ты слишком много на себя берешь.
Он ждал привычной улыбки, шутливого ответа, вызова. Ничего. Лишь слабый вздох. — Я должен был умереть там, — сказал Млерлин, и от этих простых слов у Артура кровь застыла в жилах. — Я видел… я чувствовал, как тьма касается меня. Она была не просто плотью и когтями, Артур. Это было древнее зло. Оно знало меня. И оно обещало вернуться.
— Бред лихорадки, — отрезал Артур, хотя сам далеко не был в этом уверен. — Тварь мертва, погребена под тонной камня. Рыцари мне все рассказали. Ты спас их, Мерлин. Ты спас их, рискуя собой. Это был безумно храбрый, безрассудный поступок. И я… я бы хотел, чтобы ты перестал так делать.
— Я делаю то, что должен, — голос Мерлина дрогнул, и в нем прорезалась едва заметная, горькая ирония. — Моя судьба… она привязана к твоей. Ты даже не представляешь, насколько сильно.
Сердце Артура пропустило удар. Эта фраза, оброненная в лихорадочном полузабытьи, открыла какую-то давнюю, незаживающую рану в их отношениях. Сколько раз Мерлин исчезал в самые опасные моменты, чтобы потом появиться с невразумительным объяснением? Сколько раз Артур находил его в неположенных местах, списывая все на непроходимую глупость? Сейчас, глядя в эти потемневшие, неживые глаза, он вдруг с ужасающей ясностью понял: это никогда не было глупостью. Это была жертвенность.
— Привязана к моей? — медленно, взвешивая каждое слово, переспросил король. — Тогда прошу тебя, позволь мне тоже что-то сделать для твоей. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как ты сгораешь. Ты пугаешь меня, Мерлин. И это злит меня больше всего.
Признание далось тяжело. Сказать кому-то, что ты боишься за него, для Артура всегда означало признать собственную уязвимость. Но сейчас он не видел другого пути. Мерлин смотрел на него все с тем же выражением пустоты, но затем что-то в его лице изменилось. Будто лед начал медленно таять изнутри. Веки его дрогнули. — Я не хочу быть причиной твоего страха, — прошептал он. — Но я не могу обещать, что перестану это делать. Просто пойми… есть вещи, от которых я должен защитить тебя любой ценой. Даже если ты никогда не узнаешь правды.
— Тогда расскажи мне, — потребовал Артур. — Что это была за пещера? Что за зло ты там встретил? Почему мои рыцари говорят о заклинаниях и о том, что камни падали сами собой?
Молчание стало ответом. Долгим, тягучим. Мерлин закрыл глаза, и его ресницы бросили длинные тени на впалые щеки. Артур знал это выражение лица. Так Мерлин выглядел всегда, когда стоял перед невозможным выбором: сказать правду и предать что-то важное или соврать и ранить того, кто ему верит. Обычно он выбирал второе, и каждый раз оставлял в душе Артура болезненную занозу недоверия. Но сегодня король ждал. Он не торопил, не давил. Он просто сидел рядом, положив свою ладонь поверх руки Мерлина, и ждал.
Наконец, не открывая глаз, Млерлин заговорил. — Это была не просто пещера. Это был порог. Тварь… ее призвали столетия назад, чтобы она охраняла нечто, спрятанное в недрах земли. Нечто, что дает огромную власть над миром живых. Те бандиты случайно разбудили ее, и она начала выбираться наружу. Я знал, что должен остановить ее до того, как она наберет полную силу. Я знал, что не должен позволить ей выйти к людям, и тем более — в Камелот. Внутри этой пещеры… я использовал все, что у меня было. То, что ты называешь невозможным, то, чему Гаюс учил меня долгие годы.
Артур слушал, затаив дыхание. Каждое слово Мерлина ломало в нем устоявшиеся стены, возведенные с детства. Законы Утера Пендрагона, уроки о вреде магии, страх и ненависть, привитые годами. И все это рушилось сейчас, с каждым ударом его собственного сердца. Мерлин признавался в том, о чем он, возможно, догадывался, но никогда не позволял себе думать. Это было хуже предательства? Нет. Это было оправданием целой жизни, прожитой в страхе и самоотречении.
— Так значит, магия? — произнес Артур, стараясь, чтобы голос не выдал его смятения. Слово само сорвалось с губ, повисло в спертом воздухе комнаты. Не обвинение. Просто слово.
Мерлин открыл глаза. В них стояли слезы, чистые, незамутненные, и в их блеске отражался догорающий огонек свечи. — Да. Моя жизнь — это ложь, Артур. Вся, от начала и до конца, выстроена на лжи, чтобы защитить тебя. Я знал, что если ты узнаешь, то возненавидишь меня так же, как твой отец ненавидел всех нас. Но я больше не могу. Не после того, что я увидел. Не после того, как тьма едва не забрала меня, и я подумал: я умру, а он так и не узнает, кто его настоящий друг.
Артур поднялся. Табурет с резким скрипом отъехал по каменному полу. Мерлин вздрогнул, очевидно, ожидая вспышки гнева, крика, приказа страже. Но вместо этого король отошел к столу, снял нагар со свечи, и комнату залил чуть более яркий свет. Он повернулся к постели, скрестив руки на груди — жест скорее для того, чтобы унять внутреннюю дрожь. Образ мага, колдуна, врага короны, столько лет насаждаемый отцом и его советниками, разбился вдребезги о простое, беззащитное выражение лица его слуги. Его самого верного, самого бестолкового, самого храброго слуги, который сейчас лежал перед ним, опустошенный своей последней битвой.
— Ты боялся, что я убью тебя, — сказал Артур ровно. — Но ты не боялся умереть в той пещере, спасая моих рыцарей.
— Их жизни, как и твоя, стоят моей, — просто ответил Мерлин.
— Нет. Не стоят. — Артур вернулся к кровати и на этот раз не сел, а опустился на одно колено, так что их лица оказались на одном уровне. Он взял Мерлина за плечи, осторожно, боясь потревожить раны, но в то же время крепко, желая вбить свои слова прямо в его душу. — Твоя жизнь стоит куда больше, чем ты думаешь. И я не знаю, какая сила одарила тебя твоим… даром. Я не буду лицемерить и не скажу, что мне не страшно или что я не чувствую горечи от твоей лжи. Но сегодня, здесь, я понял одну простую вещь. Я боялся за тебя не потому, что ты мой слуга. Не потому, что ты полезен или забавен. Я боялся за Мерлина, который просто есть в моей жизни. Который спорит со мной, подает мне завтрак, ворчит и, как выяснилось, спасает мое королевство, не требуя ничего взамен.
Он помолчал, переводя дыхание. Слова давались трудно. — Ты — не враг, Мерлин. Ты — мой самый близкий друг. И если для того, чтобы защитить тебя от твоей собственной самоотверженности, мне придется изменить законы этого королевства — я это сделаю. Но ты должен пообещать мне одну вещь.
— Что? — губы Мерлина едва шевелились.
— Больше никаких тайн. Никакой лжи. Если опасность придет, мы встретим ее вместе. Ты перестанешь прятаться за маской дурака. Я дам тебе место рядом с собой, не как слуге, а как советнику. Тому, кто знает этот мир магии и может помочь мне понять его, а не бороться с ним вслепую. Но за это ты должен обещать мне, что перестанешь рисковать собой, будто твоя жизнь — разменная монета. Ты понял меня?
По щеке Мерлина скатилась слеза. Она проложила мокрую дорожку по впалой щеке и исчезла где-то на шее. — Ты не понимаешь, чего просишь, — прошептал он. — Моя магия… она не просто дар. Это пророчество, это долг, это цепь, которая приковывает меня к тебе. Я должен защищать тебя, пока не настанет время, когда Альбион будет единым, а магия вернется в мир.
— Тогда мы защитим друг друга, — отрезал Артур, и в его голосе зазвучала та самая несокрушимая воля, которая заставляла рыцарей идти за ним на смерть. — Я не знаю никаких пророчеств. Но я знаю, что судьба пишется не только в звездах, но и нашими поступками. И я отказываюсь быть просто королем, которому служат ценой жизни. Я буду тем, кто поведет Альбион к этому самому единству, но плечом к плечу с тобой, а не на твоих костях.
Мерлин больше не сдерживал слез. Они текли свободно, смывая многолетнюю броню из лжи, притворства и одиночества. Он плакал беззвучно, и его плечи, которых касался Артур, мелко дрожали. Столько лет он мечтал услышать эти слова. Столько раз представлял, как все откроется: гнев, изгнание, казнь — картины одна ужаснее другой. Но реальность превзошла даже самые смелые его фантазии. Артур не только не оттолкнул его — он протянул руку, разрушая пропасть, которую Мерлин сам копал между ними годами.
— Я устал, — признался Мерлин. — Я так устал бояться, что ты узнаешь. И еще больше я устал бояться, что однажды не успею тебя спасти.
— Теперь у тебя есть я, чтобы спасать тебя, — Артур позволил себе легкую, ободряющую улыбку. — Хотя, видит Бог, тащить твою тощую тушку из очередной передряги — занятие не для короля. Но я, так и быть, готов пойти на эту жертву.
Он услышал в ответ тихий, смешок. Слабый, прерывистый, как первый луч солнца после бесконечной грозы. Сердце Артура, сжатое в ледяной комок все эти дни, наконец, начало оттаивать. Он поднялся с колена, чувствуя, как затекли ноги. — А теперь отдыхай. Я прикажу Гаюсу принести тебе бульону, и ты выпьешь его до последней капли, даже если он на вкус как подошва твоего сапога.
— Это ты пародируешь меня? — Мерлин слабо вскинул бровь, и в этом движении на мгновение промелькнул прежний Мерлин, язвительный и неунывающий.
— Конечно, — хмыкнул Артур уже от двери. — Кто-то же должен ворчать, пока ты валяешься в постели, симулируя смертельное ранение.
Он вышел в коридор и на мгновение прислонился спиной к холодной каменной кладке, переводя дыхание. Новый мир, открывшийся ему, казался зыбким и полным неизвестных опасностей. Но впервые за долгое время Артур почувствовал нечто, что было сильнее страха. Надежду. Надежду на то, что теперь, когда между ними больше нет лжи, они смогут противостоять любой тьме. Вместе.
Прошло две недели. Камелот постепенно возвращался к привычному ритму. Слухи о странных событиях в восточном лесу понемногу утихли, сменившись новыми сплетнями и придворными интригами. Но в сердце королевского замка произошли перемены, которые не заметил никто, кроме самых близких. Гвиневра, посвященная в тайну, приняла новость с пугающей легкостью, лишь заметив, что всегда знала — «в Мерлине есть нечто особенное». Гаюс, казалось, стал меньше сутулиться. А первый советник короля, лорд Эгравейн, с явным подозрением косился на бывшего слугу, который теперь почти ежедневно появлялся в зале совета. Но прямой приказ монарха не обсуждается.
Сам Мерлин возвращался к жизни гораздо дольше, чем требовали его физические раны. Самые страшные шрамы, как и предполагал Гаюс, остались не на теле. По ночам Артур часто просыпался оттого, что слышал шаги в смежной комнате, которую он теперь выделил Мерлину. Он вставал, набрасывал плащ и находил своего друга стоящим у окна в гостиной, всматривающимся в темноту за стенами замка. — Я чувствую его, — однажды тихо сказал Мерлин, не оборачиваясь. — То существо не было единственным. То, что оно охраняло, пробудилось. Оно знает о нас.
— Тогда мы будем готовы, — отвечал Артур, и в его ладони сам собой сжимался эфес воображаемого меча. Страх за Мерлина не исчез, он просто трансформировался. Из парализующего ужаса одиночки он стал бдительностью полководца, который знает слабое место в своей обороне и готов защищать его, не жалея сил. Артур больше не боялся, что Мерлин исчезнет тайком, чтобы умереть где-нибудь в глуши. Теперь он боялся другого — что враг, настоящий, древний враг, окажется столь силен, что вся их дружба, все их взаимное доверие, все их клятвы будут бессильны…
