Дождь безжалостно хлестал по потемневшим стеклам Ферндина, словно пытаясь смыть этот затерянный в лесах дом с лица земли. Тяжелые капли с глухим стуком разбивались о подоконник, а ветер завывал в печных трубах, напоминая стоны заблудших душ. Но здесь, внутри, царили тепло и абсолютный покой. В камине ровно гудело пламя, бросая золотистые отблески на потертые корешки книг и тяжелые бархатные портьеры.
Эдвард спал. Я сидела у изножья нашей кровати, прислушиваясь к его глубокому, размеренному дыханию. После всего, что нам довелось пережить — пожара в Торнфилде, потери его зрения, моей скитальческой жизни на вересковых пустошах и нашего чудесного воссоединения, — этот звук был для меня самой прекрасной музыкой на свете. Его лицо, испещренное шрамами, в расслабленном состоянии утратило ту суровую, горькую складку, которая раньше так часто пролегала между его бровями. Сейчас он казался умиротворенным.
Я тихо поднялась, стараясь не разбудить его, и подошла к тяжелому дубовому сундуку, стоявшему в углу комнаты. На днях из Лондона доставили несколько уцелевших после пожара вещей — в основном книги из нижних ярусов библиотеки Торнфилда, спасенные слугами. Я решила разобрать их, пока Эдвард отдыхал.
Открыв скрипучую крышку, я вдохнула запах старой бумаги, кожи и легкий, едва уловимый аромат гари, который всё еще цеплялся за страницы. Мои пальцы скользили по корешкам: Шекспир, Байрон, древние труды по ботанике и философии. На самом дне, под тяжелым томом энциклопедии, лежал небольшой томик Гете в потертом сафьяновом переплете. Я знала эту книгу. Эдвард часто держал ее на своем столе в Торнфилде.
Я потянула ее на себя, и вдруг из-за страниц на пол выскользнул сложенный вдвое лист пергамента. Он был запечатан сургучом, но печать давно треснула и осыпалась. На пожелтевшей от времени бумаге виднелось лишь одно слово, написанное знакомым, размашистым, энергичным почерком Эдварда, почерком зрячего человека, чья рука дрожала от переполнявших его эмоций.
«Джейн».
Мое сердце пропустило удар. Я оглянулась на спящего мужа, словно спрашивая разрешения, но он лишь тихо вздохнул во сне. Мои пальцы, похолодевшие от странного предчувствия, развернули лист. В правом верхнем углу стояла дата. Это была ночь накануне нашей неслучившейся свадьбы. Той самой свадьбы, которая обернулась катастрофой, открывшей мне существование безумной Берты Мейсон и заставившей меня бежать из Торнфилда прочь, в холод и неизвестность.
Я подошла ближе к камину, чтобы неверный свет пламени осветил выцветшие чернила, и начала читать.
«Моя Джейн, моя единственная, чистая спасительница.
Если ты когда-нибудь найдешь это письмо, значит, я потерпел поражение. Значит, небеса, которые я так отчаянно пытался обмануть, всё-таки обрушили на меня свой справедливый гнев, и тайна, сжигающая мою душу, открылась твоему ясному взору. Я пишу это сейчас, когда часы бьют полночь, а в соседней комнате спишь ты, моя маленькая невеста, не подозревающая о том, в какую бездну я собираюсь тебя утянуть.
Я смотрю на твою закрытую дверь и чувствую себя самым презренным вором на земле. Я краду твою чистоту, твою веру, твое будущее, чтобы залатать зияющую дыру в собственной проклятой груди. Ты думаешь, что выходишь замуж за гордого, сурового мастера Торнфилда. Но я пишу это, чтобы ты знала правду, которую я не смею произнести вслух, глядя в твои честные, проницательные глаза. Я лгу тебе, Джейн. Я лгу тебе каждый день, каждый час, каждое мгновение, когда называю тебя своей. И я знаю, почему я это делаю. Я делаю это из самого первобытного, животного страха. Страха вернуться во тьму.
Пойми меня, Джейн, если сможешь. Представь себе человека, которого в юности продали собственные отец и брат. Меня бросили в удушающее пекло Ямайки, связав узами брака с женщиной, чья кровь была отравлена безумием и пороком еще до ее рождения. Они знали это. Все они знали. Но тридцать тысяч фунтов оказались весомее души Эдварда Рочестера.
Когда безумие Берты проявилось во всей своей чудовищной, отвратительной полноте, я оказался заперт в склепе с живым мертвецом. Моя молодость, мои надежды, мое желание любить и быть любимым — всё это разбилось о стены ее комнаты, пропитанной проклятиями и звериным воем. Я привез ее в Англию, спрятал в башне Торнфилда, приставил к ней Грейс Пул, и сам бросился бежать. Я бежал через всю Европу, Джейн. Я искал спасения в развлечениях, в вине, в пустых, меркантильных женщинах, чьи накрашенные губы шептали мне слова любви, пока их глаза оценивали мой кошелек. Я опускался всё ниже, пока моя душа не покрылась толстой коркой цинизма, отвращения к себе и ко всему человечеству.
Я стал живым мертвецом. Мое сердце не билось, оно лишь отсчитывало время до того момента, когда я наконец смогу покинуть этот бессмысленный мир.
А потом на ледяной дороге у Хэя моя лошадь поскользнулась, и я увидел тебя. Крошечного эльфа в сером плаще. Ты стояла там, хрупкая, но несгибаемая, и смотрела на меня без страха, без заискивания, без фальши. Твой голос был тихим, но он прорезал туман моего отчаяния. Ты вошла в Торнфилд, и вместе с тобой туда вошла жизнь.
Я наблюдал за тобой. За тем, как ты сидела у камина, погруженная в свои мысли. За твоими акварелями, полными дикой, странной красоты. За твоим острым умом, который не сдавался перед моими провокациями. Ты была нищей гувернанткой, но в тебе было больше королевского достоинства, чем во всех аристократках Европы, вместе взятых. Я бросал тебе вызовы, я пытался запугать тебя, я играл с твоими чувствами, прикрываясь Бланш Ингрэм, потому что не мог поверить, что такое чистое создание может полюбить чудовище.
Но ты полюбила. Когда в тот вечер под старым каштаном ты призналась мне в своих чувствах, когда твоя маленькая дрожащая рука легла в мою, я почувствовал, как корка льда на моем сердце с треском разорвалась. Я снова начал дышать. Я снова захотел жить.
И вот тогда, моя Джейн, я принял решение, за которое буду гореть в аду.
Почему я не сказал тебе о Берте? Почему я не пал перед тобой на колени и не умолял стать моей возлюбленной, открыв всю правду о своем проклятии?
Потому что я знал тебя, Джейн Эйр. Я читал твою душу так же ясно, как ты читала мои мысли. Твоя мораль, твои принципы, твоя непоколебимая вера в то, что правильно, а что нет — это не просто слова для тебя. Это стержень, на котором держится твое существо. Если бы я сказал тебе правду, твой светлый, непреклонный дух заставил бы тебя бежать. Ты бы сказала мне те самые слова о долге и законе, которые разбили бы мое сердце вдребезги. Ты бы пожалела меня, ты бы плакала обо мне, но ты бы ушла.
А я не мог этого допустить. Я не мог снова вернуться в ту ледяную бездну, из которой ты меня вытащила. Я был подобен утопающему, который цепляется за единственную спасительную доску, даже если знает, что тянет ее за собой на дно. Моя ложь была не актом жестокости. Она была актом моего отчаяния.
Я решил обмануть мир, обмануть Бога, обмануть тебя, чтобы украсть несколько лет счастья. Я убеждал себя, что сделаю тебя такой счастливой, что когда-нибудь, если правда и всплывет, ты простишь меня. Я хотел увезти тебя на юг Франции, окружить тебя любовью и роскошью, стать для тебя всем миром, чтобы ни один шепот из прошлого не достиг твоих ушей.
Но сегодня, глядя на твое спящее лицо, я понимаю глубину своего преступления. Я люблю тебя так сильно, что эта любовь сводит меня с ума. Она больше не приносит мне радости, она приносит мне физическую боль, потому что я знаю, на каком гнилом фундаменте строю наше будущее. Я лгу тебе, потому что я трус. Я трус, который до одури боится потерять единственного ангела, спустившегося в его персональный ад.
Завтра мы будем стоять у алтаря. Я буду произносить клятвы, зная, что совершаю святотатство. Если гром поразит меня на месте, это будет справедливо. Но если небеса промолчат, я посвящу каждый вздох, каждую каплю своей крови тому, чтобы ты никогда не узнала печали.
Прости меня, Джейн. Прости меня не за то, что я обманул тебя. Прости меня за то, что моя любовь оказалась более эгоистичной, чем моя совесть. Ты — моя жизнь. Моя единственная религия. Мое всё.
Твой навеки, даже в проклятии,
Эдвард Фэйрфакс Рочестер».
Письмо выпало из моих дрожащих рук и мягко легло на каменную плиту у камина. Я стояла неподвижно, не замечая слез, которые текли по моим щекам, оставляя влажные дорожки на коже. Мое дыхание перехватило. Казалось, стены комнаты исчезли, и я снова оказалась на тех продуваемых всеми ветрами пустошах, раздавленная болью предательства.
Но теперь эта боль была другой. Раньше, когда Ричард Мейсон остановил нашу свадьбу и тайна Берты открылась мне во всем своем уродстве, я чувствовала себя жертвой циничного обмана. Я думала, что Рочестер, пользуясь своим положением и моей неопытностью, решил сделать меня своей игрушкой, не считаясь с моей честью. Я бежала из Торнфилда, потому что мой разум требовал сохранить чистоту души, даже если для этого пришлось вырвать сердце из груди. Я простила его со временем, оправдав его жестокость его страданиями, но в глубине души всегда оставался крошечный, холодный осколок сомнения: почему он не доверился мне? Почему он решил, что я не смогу понять его боли, если он будет со мной честен?
И вот теперь, спустя годы, держа в руках этот пожелтевший лист, я получила ответ. И этот ответ перевернул весь мой мир.
Он лгал мне не из высокомерия. Не из желания управлять моей судьбой. Он лгал мне, потому что был парализован страхом. Этот сильный, властный, грозный мужчина, перед которым трепетали слуги и заискивали соседи, был абсолютно беззащитен передо мной. Он видел во мне свою единственную надежду на спасение. Его ложь была не холодным расчетом эгоиста, а судорожным рывком человека, который задыхается под водой и тянется к свету. Он знал мою натуру лучше, чем я сама. И он был прав: если бы он рассказал мне о Берте до свадьбы, я бы ушла. Моя юношеская, бескомпромиссная мораль не позволила бы мне переступить через закон, даже ради спасения его души. Я бы выбрала долг, оставив его умирать во тьме.
Господи, сколько муки было в каждом слове этого неисправленного черновика его души! Я представила его, сидящего в одиночестве в ночь перед нашей неслучившейся свадьбой, разрываемого любовью и чувством вины. Он знал, что совершает грех, но был готов пойти на проклятие, лишь бы не возвращаться в ту пустоту, где он жил до встречи со мной.
Мои слезы капали на пергамент, размывая старые чернила. Вся моя былая обида, вся гордость и боль, которые я пронесла через скитания на пустошах и холодные дни в Мор-Хаусе, растаяли, превратившись в безграничную, всепоглощающую нежность. Моя любовь к Эдварду всегда была сильной, но сейчас она обрела новую глубину. Я полюбила не только его силу, но и его слабость. Его отчаянную, разрушительную человечность.
Позади меня раздался шорох. Я резко обернулась.
Эдвард проснулся. Он сидел на краю кровати, опираясь руками о матрас. Его голова была чуть повернута в мою сторону, как у человека, привыкшего полагаться на слух. Слепые глаза смотрели в пустоту, но его лицо было напряжено.
— Джейн? — его голос прозвучал хрипло со сна, но в нем сразу же появились тревожные нотки. — Ты здесь? Почему ты не в постели? Тебе холодно?
Я не могла произнести ни слова. Горло перехватило спазмом. Я лишь подавила всхлип, но Эдвард, чьи чувства обострились до предела после потери зрения, мгновенно уловил этот звук.
Он резко поднялся.
— Ты плачешь. Джейн, что случилось?
Он шагнул вперед, вытянув руки, чтобы найти меня в пространстве комнаты. Я бросилась к нему, не желая, чтобы он наткнулся на мебель, и уткнулась лицом в его широкую грудь. Мои руки судорожно сжались на ткани его рубашки.
— Эдвард… — выдохнула я, и новые слезы прорвались наружу.
Он обхватил меня своими сильными руками, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что ветер унесет меня. Его пальцы запутались в моих волосах, гладя мою голову с отчаянной нежностью.
— Что тебя напугало, моя птичка? Гроза за окном? Дурной сон? Скажи мне, умоляю тебя, не терзай меня своим плачем.
Я медленно отстранилась, всё еще держа его за руки, и перевела дыхание.
— Я не испугана, Эдвард. Я… я нашла книгу. На дне сундука, который привезли из Торнфилда. Томик Гете.
Я почувствовала, как все мышцы в его теле мгновенно окаменели. Его дыхание на секунду остановилось. Пальцы, державшие мои плечи, сжались до боли. Лицо, только что выражавшее нежную тревогу, превратилось в серую, неподвижную маску. Он был слеп, но я готова была поклясться, что он заглянул прямо в мою душу.
— Там… между страниц… — его голос стал тихим, лишенным всяких красок. Это был голос человека, ожидающего смертного приговора. — Там было письмо?
— Да.
Он медленно опустил руки и отступил от меня на шаг. Расстояние между нами составило всего несколько футов, но мне показалось, что между нами разверзлась пропасть. Его могучие плечи поникли. Он опустил голову, и в этом жесте было столько покорности и отчаяния, что мое сердце сжалось от физической боли.
— Я написал его в ту ночь, — глухо произнес он, обращаясь не ко мне, а к огню в камине. — Я хотел сжечь его утром. Но я не смог. Я спрятал его, надеясь, что если когда-нибудь мой обман разрушит твою жизнь, ты найдешь его и поймешь, что я не был хладнокровным негодяем. Что я был просто… безумцем.
Он замолчал, судорожно сглотнув.
— Теперь ты знаешь всё, Джейн. Знаешь ту черноту, которая таилась в моих мыслях, когда я вел тебя к алтарю. Знаешь, каким трусом и эгоистом я был. Ты всегда была слишком хороша для меня, но теперь… теперь ты увидела гниль, на которой я пытался построить наш рай.
Он ждал моего суда. Он стоял передо мной — искалеченный, потерявший зрение, лишившийся своего поместья, но всё такой же гордый. И этот гордый мужчина был готов принять любое мое решение, даже если оно означало бы его гибель.
Я сделала шаг вперед. Нагнувшись, я подняла с пола письмо, подошла к камину и бросила пожелтевший пергамент в огонь. Языки пламени мгновенно охватили сухую бумагу, превращая в пепел слова, пропитанные страхом и отчаянием прошлого.
Затем я подошла к Эдварду вплотную. Я взяла его большие, покрытые шрамами руки в свои и поднесла их к своим губам. Я целовала каждый шрам, каждую линию на его ладонях, чувствуя, как он крупно вздрагивает от каждого моего прикосновения.
— Джейн… что ты делаешь? — прошептал он, и в его голосе слышалась мольба.
Я поднялась на мысочки, обхватила руками его суровое, напряженное лицо и прижалась лбом к его лбу.
— Я сжигаю прошлое, Эдвард, — твердо и ясно сказала я. — Я сжигаю труса и эгоиста, о которых ты говоришь, потому что они не имеют ничего общего с человеком, которого я люблю.
Он прерывисто вздохнул, его незрячие глаза расширились.
— Ты прочитала о моем страхе, Джейн. О том, как я готов был осквернить твою душу ради собственного спасения. Как ты можешь простить это?
— Простить? — я горько и счастливо усмехнулась. — Мне нечего прощать, мой дорогой господин. Читая это письмо, я поняла одну страшную вещь. Если бы ты сказал мне правду тогда, в Торнфилде… ты был прав. Я бы ушла. Моя гордость, моя правильность, моя неопытность заставили бы меня бросить тебя на растерзание твоим демонам. Я бы обрекла тебя на смерть ради собственной чистоты.
Я погладила его по небритой щеке, заставляя его слушать меня.
— Твоя ложь была не предательством, Эдвард. Она была твоим способом выжить. Ты боролся за нас так, как умел. Да, это было неправильно, это было грешно. Но неужели ты думаешь, что после всего, что мы прошли, после того, как я вернулась к тебе по зову твоего голоса, разорвавшего пространство, я могу судить тебя за то, что ты слишком сильно меня любил?
Эдвард издал звук, похожий на сдавленный рык раненого зверя. Его руки сомкнулись вокруг моей талии с такой силой, что мне стало трудно дышать, но я не хотела, чтобы он меня отпускал. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи. Я чувствовала горячую влагу на своей коже и понимала, что Эдвард Рочестер, человек, который не плакал даже когда рушились стены Торнфилда, плачет сейчас, в моих объятиях.
— Моя Джейн. Моя душа, моя кровь, моя жизнь, — бессвязно шептал он, осыпая поцелуями мою шею, плечи, щеки. — Как ты можешь быть такой милосердной? Я не заслуживаю тебя. Бог свидетель, я не заслуживаю тебя, но я никогда, слышишь, никогда тебя не отпущу.
— Тебе и не придется, Эдвард. Я твоя. Я была твоей в тот день, когда ты упал с лошади на пустоши, я была твоей, когда бежала от тебя, и я останусь твоей до моего последнего вздоха.
Я нашла его губы в полумраке комнаты. Это был поцелуй, в котором не осталось ни тайн, ни теней, ни недосказанности. Все преграды, которые мы возводили между собой, рухнули окончательно. Огонь в камине доедал последние обрывки письма, но пламя, которое горело сейчас между нами, было сильнее и чище. Оно не обжигало, оно согревало.
Мы долго стояли так, обнявшись, слушая шум дождя за окном. Буря бушевала над Ферндином, но она больше не могла причинить нам вреда. Мой муж, мой израненный лев, наконец-то обрел покой. Он больше не боялся тьмы, потому что я стала его светом, а он — моим единственным домом. И никакая ложь, оставшаяся в прошлом, не могла затмить ту истину, которую мы нашли друг в друге.
