Туман над Лысой горой в то утро был особенно густым и сладковатым, будто кто-то разлил в небе прокисший кисель. Солнце, обычно бодро карабкавшееся по вершинам сосен, сегодня беспомощно барахталось в серой вате, не в силах пробиться к подножию. В пещере, служившей обиталищем местному тирану и грозе окрестных деревень, царило нехарактерное для столь раннего часа оживление. Точнее, оживление царило не во всей пещере, а лишь на двух третях ее главного обитателя.
Змей Горыныч проснулся от ощущения чудовищной, невосполнимой пустоты.
Правая голова, та, что обычно отвечала за завтрак и стратегическое планирование поджогов, сонно моргнула, глядя на привычный каменный свод. Левая голова, известная своим вздорным характером и любовью к поэзии, сладко зевнула, продемонстрировав частокол клыков. Средняя же голова, самая рассудительная и склонная к философским размышлениям о бренности всего сущего… отсутствовала. На ее месте, прямо между заспанными соседками, зияла ровная, блестящая пустота, словно дорогой перстень из шкатулки вынули.
Первым тишину нарушил хриплый, заспанный бас Правой головы, которую в быту звали Добрыней (ирония судьбы, не иначе):
— А-а-а-а-а!!!
Вопль был такой силы, что с потолка посыпались мелкие сталактиты, а огромное тело змея содрогнулось, едва не сбросив своего носителя с груды золотых монет, служившей ложем. Левая голова, которую за острый язык и пристрастие к рифмам кликали Рифмой, поперхнулась зевком и зашлась кашлем, исторгнув небольшое облачко серного дыма.
— Ты чего орешь, истукан чешуйчатый?! — прошипела она, поводя длинной шеей, чтобы заглянуть Добрыне в глаза. — Разбудил, вулкан чувств! А где Буян?
Добрыня, выпучив глаза, молча уставился туда, где испокон веков красовалась средняя голова. Рифма, проследив за его взглядом, замерла. Ее вертикальные зрачки расширились, а из ноздрей повалил тонкий, нервный дымок.
— Мать честная, Калинов мост… — только и выдохнула она, растеряв весь свой поэтический лоск. — Сбежал? Отсох? Украли?!
— Тихо ты! — рявкнул Добрыня, нервно дергая глазом. — Какое «украли»? Кому нужна одна голова от Горыныча? В хозяйстве не применишь, суп не сваришь. Тут что-то другое. Колдовство, не иначе.
Тело змея, лишенное привычного центра тяжести, вело себя непредсказуемо. Оно неуклюже переваливалось, пока две оставшиеся головы пытались наладить взаимодействие. Хвост, всегда слушавшийся среднюю голову, теперь хаотично метался, сметая вековые залежи золота и серебра.
— Колдовство? — взвилась Рифма. — А по-моему, чья-то злая шутка! Помнишь, как в прошлом году Кощей ко дню рождения мне чешую в розовый цвет выкрасил? Три недели лысой горой ходила, пока не перелиняла! Вот и сейчас — его проделки, старика костлявого! Надо лететь в Царство Кош, и немедля!
— А я говорю — искать! — уперлась Правая голова, пытаясь повернуть тело в сторону выхода. — Чуешь, дымком потягивает? Вдруг наш Буян сам уполз куда? Вдруг ему плохо? Надо горы окрестные облететь, лес прочесать!
Тело Горыныча замерло в проходе пещеры, заклинившись между сталагмитом и стеной. Две головы тянули в разные стороны, и бедное туловище, не в силах подчиниться двум противоречивым командам, издавало жалобный скрип, напоминающий звук несмазанной телеги. Солнце за окном наконец-то пробило туман, осветив нелепую картину: трехглавый змей с двухголовым упрямством пытался разорвать сам себя.
— Дура ты, Рифма! Отпусти, кому говорю! — рычал Добрыня.
— Сам дурак! Сначала в гости к Кощею, это дело принципа! — шипела в ответ Левая голова.
Их спор прервал деликатный стук. Кто-то снаружи робко постучал костяшкой пальца по каменному козырьку над входом в пещеру. Спорившие головы замерли и синхронно, несмотря на ссору, повернулись на звук, готовые испепелить любого, кто посмел нарушить их уединение в столь неподходящий момент. В проходе, залитый утренним солнцем, стоял человек. Богатырских пропорций, в кольчуге, сверкающей как рыбья чешуя, он с некоторой оторопью смотрел на застрявшего змея.
— Тьфу ты, пропасть, — выдохнул богатырь, снимая шелом и вытирая пот со лба. — Здравия желаю, хозяева болота и гор… Прощения прошу, что без приглашения. Я Илья, сын Иванов, из Мурома. Прибыл, значит, по вашу душу… то есть, по вашу честь. Биться смертным боем.
Повисла неловкая пауза. Добрыня и Рифма, забыв о распрях, уставились на визитера. Тело змея, наконец, со скрежетом выпросталось из тисков, и Горыныч, пятясь, вполз обратно в пещеру, усевшись на хвост, словно пёс по команде «сидеть». Илья Муромец, заготовивший героическую речь и наметивший план атаки, крякнул от удивления.
— Погодь, Илья, — прогудел Добрыня, смерив его взглядом. — Не до тебя сейчас. У нас, видишь ли, чрезвычайное происшествие государственной важности. Пропажа.
— Вижу, — басом ответил богатырь, разглядывая змея. — Головы-то у вас… того, некомплект. Я, грешным делом, подумал, вы меня за нос водите. Где же третья-то? Именинница, что ль, сегодня, отгул взяла?
— Украли! — каркнула Рифма.
— Искать надо! — рявкнул Добрыня.
И тут же обе головы, забыв про гостя, снова сцепились в перепалке. Илья Муромец, будучи человеком бывалым и ко всяким чудесам привычным, прислонил палицу к стене, присел на валун и приготовился слушать. Из хаоса взаимных обвинений, шипения и редких выбросов пламени он довольно быстро уяснил суть проблемы. Одна из голов Змея Горыныча, а именно средняя по имени Буян, исчезла бесследно и незаметно.
— Стало быть, так, — прогудел Илья, когда Добрыня с Рифмой выдохлись и замолчали, злобно косясь друг на друга. — Биться я с вами погожу. Не по-богатырски это, когда у супротивника… э-э-э… неполный боевой набор. А вот в сыске подсобить могу. У меня на такие дела нюх особый. Вы, главное, угомонитесь оба и расскажите все чин-чином, с самого начала.
Эта неожиданная поддержка из стана врага несколько остудила горячие головы. Илья Муромец, сама невозмутимость и здравый смысл, оказался именно тем сторонним арбитром, в котором отчаянно нуждался Горыныч. Добрыня, отвечавший за логистику, принялся излагать факты. Украли не оружие, не золото, а голову. Следов насильственного удаления нет. Пещера не взломана. Чары, вероятно, были наложены во сне.
— А почему вы решили, что это Кощей? — спросил Илья, почесывая окладистую бороду. — У него, конечно, юмор, как у покойника, но он же стар, мудр и скучен. Ему такие ребячьи забавы — что младенцу меч-кладенец поднимать.
— А кто еще?! — фыркнула Рифма. — Кто еще способен на такую подлость, да еще и незаметно? Леший? Так у него руки-крюки из пня растут, он бы всю пещеру шишками завалил. Водяной? Он из своего омута носа не кажет, а до моей головы ему и вовсе дела нет. Только Кощей! Найти старикана, тряхнуть как следует, и голова сама на место вскочит!
Илья покачал головой. В его ясных голубых глазах читалось сомнение.
— Не торопись, голова змеиная. Тут, чует мое сердце, загадка посложнее. Давай-ка, Добрыня, осмотрим место преступления повнимательнее. Авось, какая зацепка и сыщется.
Так началось самое странное расследование в истории Тридевятого Царства. Могучий богатырь и два оставшихся аспекта знаменитого чудовища принялись методично обыскивать пещеру. Илья, подсвечивая себе зачарованным фонарем, ползал по полу, рассматривая каждую трещинку, каждый след на вековой пыли. Добрыня, ответственно сопя, обнюхивал все углы, пытаясь уловить посторонний запах. Рифма же, чья деятельная натура требовала немедленного результата, сидела на горе золота и в полголоса читала заунывные лимерики о несовершенстве бытия, чем изрядно действовала на нервы остальным.
Внезапно Илья остановился у изголовья импровизированного ложа, где спал Горыныч. Его внимание привлекло крошечное пятнышко, темневшее на камне. Оно было меньше копейки и казалось капелькой засохшей смолы.
— А это что за след? — спросил он, указывая могучим пальцем. — Не припомню, чтобы вы тут факелами пользовались. Слишком малое пятнышко для смолы. И блестит оно как-то странно, с искрой.
Добрыня, неуклюже изогнув свою длинную шею, приблизился к пятнышку и втянул воздух. Его ноздри затрепетали.
— Не наш запах, — вынес он вердикт. — Чуждым пахнет. Пыльцой какой-то, травой ночной и… озорством. Да, точно, озорством! Не злым умыслом пахнет, а именно что баловством.
Рифма, заинтригованная, наконец-то прервала свою поэтическую агонию и тоже подползла поближе.
— Озорством, говоришь? — задумчиво протянула она. — А ведь и правда. Есть в Лысой горе одна неучтенная единица. Слыхала я от ветра, пролетавшего мимо старой осины, байки про маленького духа. Живет он, дескать, в дупле того самого дерева. Ни имени у него нет, ни чина. Просто Баламут. Силенок у него — с комариный чих, но хитрости и коварства — на целую шайку разбойников. Говорят, он больше всего на свете любит дурачить всех подряд, особенно тех, кто много о себе мнит.
Глаза Ильи Муромца загорелись сыщицким азартом.
— Вот оно что! — воскликнул он, хлопнув себя по кольчужному бедру. — Не Кощей, не колдун заморский, а свой, местный пакостник! А ну, веди, Рифма, к той старой осине!
Три существа — богатырь и две головы на одном теле, — представлявшие собой до крайности странную процессию, выбрались из пещеры. Илья шел широким, размеренным шагом, вовремя уворачиваясь от хаотично мотающегося хвоста. Горыныч, привыкший к координации с тремя головами, теперь постоянно спотыкался, натыкался на деревья и сшибал кусты, потому что Добрыня и Рифма, хоть и объединенные общей целью, продолжали спорить по каждому ничтожному поводу. Рифма предлагала поджечь лес, чтобы выманить духа, Добрыня настаивал на осторожной осаде. Илье приходилось постоянно их утихомиривать, чувствуя себя нянькой в яслях для мифических существ.
Осина и вправду была старая, скрюченная, с огромным дуплом, черневшим, словно беззубый рот. Вокруг нее дрожал воздух, и назойливо звенела мошкара. Илья, сделав знак своим спутникам оставаться на месте, бесшумно, насколько это возможно для человека в тяжелой броне, приблизился к дереву.
— Эй, хозяин дупла! — негромко позвал он. — Выходи на честной разговор. Беседа есть.
В ответ раздалась тишина, а затем из черного провала дупла вылетел крошечный, светящийся шарик. Он покружился перед лицом богатыря, оставляя в воздухе переливающийся след, и вдруг расхохотался тоненьким, как стеклянный перезвон, голоском. Шарик уплотнился, обрел очертания: перед Ильей предстало существо ростом с ладонь, похожее на сморщенный гриб с хитрой, ухмыляющейся мордочкой. На голове его красовалась шапочка из желудя, а в руке он сжимал украденный… зуб. Огромный, изогнутый клык, явно принадлежавший Горынычу.
— Ой, не могу! — заливался дух, кувыркаясь в воздухе. — Видели бы вы свои рожи! Особенно вот эта вот, лохматая, — он ткнул пальцем в сторону Рифмы, — когда она вместо подушки на пустое место улеглась! А как вы потом спорили, как шеями тянули друг друга — умора! Я уж думал, лопнет он, ваш Горыныч, как перезрелая тыква, надвое!
Добрыня зарычал, из его ноздрей вырвались языки пламени.
— Ах ты, поганка болотная! — взревел он. — Верни сейчас же Буяна, не то я из тебя головешку сделаю!
— Ага, разбежался! — пискнул Баламут, ловко уворачиваясь от струи огня и прячась за плечом Ильи. — Не верну! Мне скучно было! Сидишь в этом дупле, желуди пересчитываешь, тоска зеленая. А тут такое развлечение! Вы из-за одной пропавшей башки чуть войну друг другу не объявили! Это же лучшая шутка за последние сто лет!
Илья Муромец понял, что силой здесь ничего не добиться. Дух был слишком мелким, вертким и явно невосприимчивым к угрозам. Убеждение — единственное оружие, способное его одолеть. Он легонько поймал Баламута двумя пальцами и поднес к своим глазам.
— Послушай меня, малец, — произнес он тихо, но так, что у духа засвербело в пятках. — Шутка твоя, конечно, удалась на славу. Но ты, я гляжу, не просто озорник, а большой талант. Такую иллюзию сотворить, да еще чтобы сам Горыныч не заметил подмены — это ж надо мастерство иметь!
Баламут, который готовился к обороне и брани, от такой неожиданной похвалы опешил.
— Ну… я старался, — пробормотал он, чуть покраснев. — Пыльца сна-травы, заклинание «обман-туман» и капелька лунного серебра, чтобы все выглядело как настоящее… То есть как ненастоящее, а чтобы пустота была заметна.
— И ведь как ловко ты их стравил! — подхватил Илья, подмигнув Добрыне, который смотрел на это с выпученными глазами. — Две головы против одной — идеальный расчет. Только знаешь что, талантливый ты наш? Одного ты в своем плане не учел. Настоящего героя, — и он легонько толкнул локтем в бок чешуйчатое тело Горыныча, — видно не тогда, когда он в одиночку врагов крушит, а когда с недругами договаривается и со своими же капризами справляется. Ты их поссорил, а мы их помирили. И этой дружбы твоему колдовству уже не сломать. Так что шутка засчитана, но пора и честь знать. Показывай, где прячешь голову.
Баламут заерзал. Аргумент был силен. Он действительно добился обратного эффекта: вместо того чтобы разрушить змея, его шалость заставила оставшиеся части учиться взаимодействовать, а также привела к ним на помощь могучего богатыря. Дух вздохнул, и вид у него стал виноватым.
— Ладно, — сдался он. — Ваша взяла. Но просто так я ее не отдам. Моя магия — это искусство! Я требую… выкуп! Что-нибудь интересное, что скрасит мою скуку на ближайшую тысячу лет.
Илья Муромец и две головы Горыныча переглянулись. Чего можно предложить духу, которому ничего не нужно, кроме развлечений?
— Я могу научить тебя новой игре, — предложил Илья. — В моем родном Муроме в нее все играют. Называется «Городки». Строишь из чурок фигуры и сшибаешь их битой. Азартно и просто.
— Скукотища! — фыркнул Баламут. — Фигуры, биты… У меня вон, целый Горыныч в игрушках ходил!
— А хочешь, я тебе каждое полнолуние стихи читать буду?! — выпалила Рифма, которая до этого момента была неестественно тиха, осознавая свою вину за скоропалительные обвинения в адрес Кощея. — Трагедии, драмы, оды! У меня талант! Про твои подвиги поэму сочиню!
— Это еще хуже! Стихи от Горыныча… — духа передернуло.
И тут заговорил Добрыня. Его голос был непривычно мягким.
— А давай мы тебе вместо одной головы, которую ты все равно вернешь, дадим то, чего у тебя никогда не было. Свой угол в пещере, не в сыром дупле. Будешь жить с нами. У нас каждый день такой балаган, что тебе и колдовать не придется. Только и станешь делать, что записывать. И в свой огород будешь путешествовать, когда шутка новая в голову взбредет. А мы… постараемся смеяться. Даже если шутка будет над нами.
Предложение повисло в воздухе. Даже Илья удивленно поднял бровь. Змей Горыныч, гроза и ужас, предлагал маленькому духу не просто мир, а дружбу и дом. Баламут, который всю свою бесконечно долгую жизнь только и делал, что пакостил и был за это бит, впервые столкнулся с таким предложением. Его хитрая мордочка сморщилась, он шмыгнул носом. Быть частью чего-то большого, живого и веселого — об этом он даже и не мечтал.
— Угол? Свой собственный? И вы не будете пытаться меня прихлопнуть, если я вам чешую в горошек раскрашу? — недоверчиво спросил он.
— Будем, — честно ответил Добрыня. — Но только слегка. И не со зла. А для порядка. Соглашайся, Баламут. У нас весело.
Дух в последний раз хитро сверкнул глазами, взмахнул своей крошечной ручкой, и в воздухе над поляной прямо из солнечного луча материализовалась голова Буяна. Висела она горизонтально, смотрела осоловелыми глазами и широко зевала, совершенно не понимая, что произошло.
— А? Что? Где пожар? — промямлила средняя голова. — Я, кажется, проспал все на свете. И почему у меня во рту привкус желудей…
Илья Муромец расхохотался громовым басом, и его смех эхом прокатился по лесу. Рифма, не веря своим глазам, подползла к Буяну и легонько боднула его в чешую, проверяя на прочность. Добрыня облегченно выдохнул, и из его пасти вырвалось колечко дыма, сложившееся в подобие кренделя.
Возвращение в пещеру было совсем не похоже на утренний поход. Теперь, когда все три головы заняли свои законные места, тело Горыныча обрело прежнюю слаженность и грацию. Хвост больше не сшибал деревья, а аккуратно огибал их. Илья шагал рядом, довольно поглаживая бороду. На его плече, свесив ножки, сидел Баламут и с живым интересом слушал, как Буян пытается выяснить у своих «собратьев», что же случилось за время его отсутствия. Рифма и Добрыня, перебивая друг друга, рассказывали эпопею спора, поисков и примирения, и в их голосах уже не было злобы, а было лишь веселое удивление от собственной глупости.
В пещере организовали пир. По такому случаю Горыныч раздул из своих голов сразу три огня, на которых Илья в походном котелке сварил гречку. Аромат горячей каши разнёсся по всему подземелью, и все собравшиеся с нетерпением ждали, когда можно будет приступить к трапезе.
