Скоростной лифт башни «Империя» поднимался бесшумно, но на сороковом этаже у меня все равно заложило уши. Я смотрела на свое отражение в полированной стали дверей: безупречно гладкий пучок темных волос, строгий графитовый жакет, белая шелковая блузка, застегнутая под самое горло, и холодный, почти безжизненный взгляд женщины, которой больше нечего терять. В моих руках не дрожала папка с резюме. Я репетировала это выражение лица три года.
Цифры на электронном табло сменяли друг друга с равнодушной точностью. Пятьдесят. Шестьдесят. Шестьдесят восемь.
Здесь, на высоте двухсот шестидесяти метров над суетливой, задыхающейся в пробках Москвой, не существовало обычных человеческих законов. Здесь царила «Корсаков Групп» — финансовый хищник, подмявший под себя половину строительного и промышленного рынка страны. И здесь, в угловом кабинете с панорамными окнами на три стороны света, сидел человек, который три года назад убил моего отца.
Он не держал в руках пистолета. Ему хватило подписи на документе о враждебном поглощении. За четыре месяца небольшое, но уникальное инженерное бюро моего отца, Виктора Соколова, было разорвано на части: фиктивные иски, внезапный отзыв кредитных линий, скупленные по дешевке долги и уголовное дело, сфабрикованное так чисто, что даже адвокаты развели руками. Через две недели после того, как здание бюро опечатали приставы, сердце отца не выдержало. Я похоронила его под холодным октябрьским дождем, дала себе клятву над свежей могилой, продала последнюю семейную реликвию, чтобы оплатить магистратуру по финансовому праву, и взяла девичью фамилию матери.
Ева Соколова умерла в тот день. На шестьдесят восьмой этаж поднялась Ева Орлова — идеальный кандидат на должность личного ассистента генерального директора.
Двери лифта мягко разъехались, впуская меня в пространство из черного мрамора, дымчатого стекла и ледяной тишины. Приемная напоминала операционную, в которой препарируют чужие миллионы. Высокая девушка с усталыми глазами, исполнявшая обязанности секретаря последнюю неделю перед увольнением, даже не подняла головы от монитора.
— Орлова? Проходите. Даниил Аркадьевич не любит, когда переступают порог позже назначенной секунды.
Она не пожелала мне удачи. В этом царстве выживали только те, кому удача не требовалась.
Я глубоко вдохнула, мысленно пересчитала пульс и толкнула тяжелую дверь из темного ореха.
Кабинет оказался огромным и пугающе пустым. Никаких лишних деталей, никаких семейных фотографий в серебряных рамках — только длинный стол из черного камня, несколько кожаных кресел и бескрайнее серое небо за стеклом, в котором медленно плыли тяжелые осенние облака.
Даниил Корсаков стоял у окна спиной ко мне, разговаривая по телефону. Даже со спины он подавлял. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем темно-синем костюме без пиджака — белая рубашка с закатанными до локтей рукавами подчеркивала сильные предплечья и дорогую тяжесть платиновых часов.
— Меня не интересуют их прогнозы, — произнес он негромко, но в этом бархатном, чуть хриплом баритоне лязгнула сталь. — Либо к шести вечера они принимают наши условия, либо завтра утром их акции будут стоить дешевле бумаги, на которой напечатан этот договор. Всё.
Он сбросил вызов, небрежно бросил телефон на стол и медленно повернулся.
Я видела его фотографии в деловых журналах сотни раз, но бумага не передавала главного — его энергетики. Ему было тридцать четыре, и в его резком, породистом лице не было ничего от лощеного мажора. Упрямый подбородок, тонкая, едва заметная морщина между темными бровями, жестко очерченные губы и глаза цвета мокрого сланца — пронзительные, оценивающие, раздевающие до самых костей за долю секунды. В них не было скуки. В них жил холодный, хищный азарт человека, привыкшего видеть чужие слабости прежде, чем люди сами их осознают.
Мой желудок скрутило от жгучей смеси ненависти и странного, совершенно неуместного трепета.
— Ева Орлова, — он не протянул руки и не предложил сесть. Просто обошел стол, остановившись в двух шагах от меня, и смерил меня долгим, прицельным взглядом. — Два высших, стажировка в Цюрихе, безупречные рекомендации. Зачем женщине с таким послужным списком подавать кофе и разбирать мою почту?
— Потому что ваш кофе пьют люди, принимающие решения на миллиарды, Даниил Аркадьевич, — ровно ответила я, выдерживая его взгляд, хотя внутри все звенело от напряжения. — Мне не нужна должность младшего аналитика на двадцатом этаже, где я три года буду рисовать графики, которые никто не читает. Мне нужен доступ к реальной школе бизнеса. Даже если для этого придется начинать с вашего расписания.
В уголках его жестких губ мелькнула тень чего-то похожего на усмешку. Он шагнул еще ближе — настолько, что я уловила тонкий, обжигающий аромат его парфюма: горький кедр, черный перец и морозный ветер.
— Откровенно, — тихо произнес он. — Но на шестьдесят восьмом этаже есть три правила, Ева. Первое: вы не существуете вне рабочего времени, потому что моего рабочего времени не существует. Второе: всё, что вы слышите в этих стенах, умирает в этих стенах. И третье… — его взгляд на мгновение скользнул по моей шее, задерживаясь на бьющейся жилке у воротничка блузки, и снова вернулся к глазам. — Никаких личных мотивов, эмоций и игр. Мне нужна машина, а не амбициозная интриганка. Вы справляетесь — через год получите отдел. Ошибетесь один раз — и в Москве вас не возьмут даже кассиром. Приступайте. В семь совещание по северному кластеру, мне нужна сводка по рискам через сорок минут.
Он отвернулся к монитору, давая понять, что аудиенция окончена.
Я молча кивнула, развернулась и вышла в приемную, сжимая папку так сильно, что побелели костяшки пальцев.
Никаких игр, Даниил Аркадьевич?
Я уже вошла в вашу крепость. И игра только началась.
Первые два месяца на шестьдесят восьмом этаже превратились в изматывающую войну на истощение. Корсаков не преувеличивал: он действительно не щадил ни себя, ни окружающих. Он приезжал в офис к семи утра и уезжал далеко за полночь, питался черным эспрессо и требовал от меня абсолютной, нечеловеческой точности.
Я спала по четыре часа в сутки. Я выучила его привычки до мельчайших деталей: как он хмурится и крутит на пальце обручальное кольцо матери, которое носил на мизинце как талисман, когда ему лгут на переговорах; как он ненавидит приторный запах чужих духов; как жестко и безжалостно режет раздутые бюджеты, не слушая оправданий.
И вместе с тем я собирала крошки информации.
Мне нужен был доступ к закрытому серверу — личному архиву сделок за последние пять лет, ключ к которому хранился в кабинете Даниила. Там лежали не причесанные для налоговой отчеты, а черная изнанка поглощений, в том числе папка по «Бюро Соколова». Я знала: если найду доказательства подлога и сговора с кредиторами, то смогу передать их в прокуратуру и прессу прямо накануне крупнейшего IPO «Корсаков Групп». Империя рухнет за один торговый день.
Но чем дольше я работала рядом с Даниилом, тем сильнее в моей стройной картине мести появлялись раздражающие, болезненные трещины.
Я ждала увидеть самодовольного тирана, купающегося в роскоши и чужом горе. Вместо этого я видела мужчину, который однажды ночью, думая, что я уже ушла, лично перевел два миллиона из личного счета на операцию дочери простого водителя корпоративного автопарка, строго запретив бухгалтерии упоминать его имя. Я видела, как он выгнал с позором начальника строительного участка, пытавшегося сэкономить на бетоне для жилого комплекса.
«Жесткость — это не подлость, — бросил он однажды, когда мы вдвоем разбирали тендерную документацию в одиннадцать вечера. — Я забираю компании у тех, кто не умеет ими управлять. Но я никогда не строю на гнилом фундаменте».
Тогда я сжала зубы так сильно, что почувствовала вкус крови на губах. Ложь, убеждала я себя. Красивые слова хищника, чтобы спать спокойно.
Единственным человеком на этаже, который полностью соответствовал моему представлению о корпоративных стервятниках, был Олег Савельев — родной дядя Даниила и вице-президент по слияниям и поглощениям. Седовласый, вальяжный мужчина пятидесяти пяти лет, с маслянистой улыбкой, золотыми запонками и липким, раздевающим взглядом, от которого мне каждый раз хотелось вымыть руки. Олег отвечал за «грязную» подготовку сделок, пока Даниил занимался стратегией и международными инвесторами. И каждый раз, когда Савельев проходил мимо моего стола, он находил повод наклониться слишком близко.
— Какая редкая жемчужина завелась у моего племянника, — мурлыкнул он однажды в пятницу вечером, когда почти весь этаж уже опустел. — Даниил слеп, Ева. Он смотрит только на цифры. А вы достойны гораздо более… мягкого обращения. Поужинаем сегодня?
— Благодарю, Олег Викторович, но у меня еще три договора на вычитке, — ледяным тоном ответила я, не отрываясь от экрана.
— Не стоит так усердствовать, — он небрежно положил тяжелую, влажную ладонь мне на плечо, чуть сжимая его. — В этой компании карьеру делают не трудолюбием, а правильными связями. Я могу открыть для вас двери, о которых Даниил даже не подозревает.
От его прикосновения по спине пробежала волна омерзения. Я уже открыла рот, чтобы резко сбросить его руку, наплевав на субординацию, но дверь кабинета генерального директора бесшумно распахнулась.
— Убери руку, Олег.
Голос Даниила был тихим. Настолько тихим, что от него замерз воздух в приемной.
Савельев мгновенно отдернул ладонь, и на его лице расцвела деланная, добродушная улыбка.
— Брось, Даня, мы просто обсуждали рабочий график. Ты загонял девушку до полусмерти.
— График моего ассистента тебя не касается, — Даниил стоял в дверном проеме, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на дядю взглядом, от которого даже у опытного интригана дрогнула верхняя губа. — Как и всё остальное, что касается Евы. Ты принес отчет по кипрским оффшорам, который я запрашивал в среду?
Улыбка Олега на долю секунды померкла. В его глазах промелькнула холодная, змеиная злоба.
— Бухгалтерия еще сводит остатки. В понедельник всё будет на твоем столе. Приятного вечера… вам обоим.
Он развернулся и быстрым шагом направился к лифтам. Тишина снова накрыла шестьдесят восьмой этаж.
Я сидела, не смея поднять глаз, чувствуя, как гулко стучит сердце. Даниил не вернулся в кабинет. Он подошел к моему столу, оперся о край обеими руками и наклонился вперед, полностью перекрывая мне свет.
— Если он еще раз позволит себе лишнее, ты говоришь об этом мне в ту же секунду, — произнес он хрипло. — Поняла?
Я медленно подняла голову. Его лицо было мучительно близко. Я видела крошечную царапину у его виска, тень темной щетины и странное, сдерживаемое пламя в серых глазах. Вся его безупречная корпоративная броня вдруг дала сбой.
— Я сама могу за себя постоять, Даниил Аркадьевич, — прошептала я, хотя горло пересохло. — К тому же… вы сами сказали в первый день: никаких личных мотивов и эмоций.
Он тихо, горько выдохнул. Его пальцы дрогнули на краю стола, словно ему стоило нечеловеческих усилий не коснуться моего лица.
— Я много чего сказал в первый день, Ева, — его голос упал до низкого, обжигающего шепота. — Но ты оказалась единственной переменной, которую я не смог просчитать. Зайди ко мне. Через пять минут. И возьми папку с договорами.
Он развернулся и скрылся за дверью. Я прижала холодные ладони к пылающим щекам.
Остановись, приказала я себе. Вспомни отца. Вспомни больничную палату. Вспомни дождь на кладбище. Этот человек — твой враг. Он — запретный плод, яд в красивой оболочке. Не смей забывать, зачем ты здесь.
Но когда пять минут спустя я вошла в его кабинет, где за панорамными стеклами уже бушевал ночной ноябрьский ливень, превращая огни Москвы в размытые золотые потеки, мои колени предательски ослабли.
В кабинете горела только одна настольная лампа. Даниил стоял у окна без галстука, расстегнув две верхние пуговицы рубашки. В руке он держал стакан с янтарным виски.
— Я проверила контракты по северному кластеру, — начала я, кладя папку на стол, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В третьем приложении завышена смета на логистику. Почти на сорок миллионов. Компания-подрядчик зарегистрирована полгода назад на подставное лицо.
Даниил обернулся. Он долго смотрел на меня — так пристально, что я почувствовала себя пойманной в луч прожектора.
— Три аудитора пропустили эту строчку, — сказал он, ставя стакан на подоконник и подходя ко мне. — Савельев утверждал, что подрядчик проверенный. А ты нашла дыру за два часа. Кто ты такая, Ева?
Мое сердце пропустило удар.
— Я просто хорошо делаю свою работу.
— Нет, — он остановился вплотную. Расстояние между нами исчезло, оставляя лишь звенящее, невыносимое электричество. — Обычные ассистенты не умеют так читать схемы вывода активов. И обычные ассистенты не смотрят на меня так, словно хотят вонзить нож между ребер… каждую секунду, пока думают, что я не замечаю.
Воздух вылетел из моих легких. Я инстинктивно отступила на шаг, но моя спина тут же уперлась в холодный край массивного каменного стола. Бежать было некуда.
— Вам кажется, Даниил Аркадьевич.
— Мне никогда не кажется, — он поднял руку. Его горячие, жесткие пальцы коснулись моего подбородка, мягко, но неоспоримо заставляя поднять лицо. — Я два месяца смотрю на тебя и схожу с ума, пытаясь понять, чего ты хочешь. Денег? Власти? Мести? Ты приходишь сюда каждый день, такая идеальная, неприступная, колючая… и я ловлю себя на том, что мне плевать, какую игру ты ведешь.
— Вы пьяны, — выдохнула я, вцепившись пальцами в край стола позади себя.
— Я выпил один глоток, — прошептал он, склоняясь ниже. Его дыхание, горячее и пряное, коснулось моих губ. — Скажи мне остановиться, Ева. Одно слово, и я отпущу тебя. Завтра ты получишь рекомендацию в любую компанию страны и больше никогда меня не увидишь. Скажи это.
Я должна была сказать. Это было правильно. Это спасло бы мою душу. Но я смотрела в его серые, темные от желания глаза, видела в них ту самую пугающую, бездонную тоску одинокого волка, и мой язык отказался повиноваться. Вместо слова «нет» я судорожно выдохнула его имя.
Этого хватило.
Его губы обрушились на мои, сметая все запреты, клятвы и корпоративные правила. Поцелуй не был нежным — в нем кипела вся сдержанная ярость двух месяцев, отчаяние, голод и опасное, почти звериное притяжение. Он подхватил меня за талию, легко усадив прямо на край черного каменного стола, раздвигая мои колени и вставая между ними. Папка с контрактами с глухим шелестом соскользнула на пол.
Я застонала ему в рот, запуская пальцы в его густые темные волосы. Мозг кричал об опасности, о предательстве памяти отца, но тело, истосковавшееся по теплу за три года ледяной одержимости, горело заживо. Его руки скользили по моей спине, срывая графитовый жакет, расстегивая ненавистные строгие пуговицы шелковой блузки. Его губы спустились к моей шее, оставляя обжигающие следы там, где он так часто задерживал взгляд.
— Запретный плод, — выдохнул он мне в ключицу, и в его голосе слышалась почти болезненная одержимость. — Я знал, что ты меня погубишь с той самой минуты, как ты вошла в эту дверь.
В ту ночь на шестьдесят восьмом этаже, под шум дождя, бьющегося в панорамные стекла, мы переступили черту, за которой не оставалось пути назад. В приватной комнате отдыха за потайной дверью его кабинета, среди темного шелка и полумрака, Даниил любил меня так, словно пытался выжечь из меня все секреты, присвоить себе каждую клетку моего тела. И впервые за три года я плакала не от бессилия и горя, а от пугающей, разрывающей сердце остроты чувств, которым не имела права поддаваться.
Я проснулась около трех часов ночи.
Дождь все еще стучал по стеклу. В комнате отдыха царил мягкий полумрак, разбавленный лишь далеким оранжевым заревом ночного города. Даниил спал рядом — его сильная рука тяжело лежала на моей талии, дыхание было ровным и глубоким. Впервые я видела его без маски. Во сне разгладилась жесткая складка между бровями, и он казался просто смертельно уставшим мужчиной, который слишком долго тащил на плечах чужой мир.
У меня болезненно сжалось сердце. Я осторожно, миллиметр за миллиметром, высвободилась из его объятий и накинула его белую рубашку, которая пахла кедром и его кожей.
Мне хотелось вернуться в постель, прижаться к его горячей спине и забыть обо всем.
Но взгляд упал на его прикроватную тумбочку. Там, рядом с платиновыми часами, лежал тонкий титановый ключ-токен от личного зашифрованного сервера. Тот самый ключ, к которому он никогда никого не подпускал.
В ушах снова зазвучал сухой, обрывистый хрип отца в реанимации и его последние слова: «Ева, они украли всё… они сломали меня…»
Я стиснула зубы до боли в челюсти, смахнула злую слезу и взяла ледяной кусочек титана. Если я не сделаю это сейчас — я никогда себе не прощу. Я стану просто очередной игрушкой человека, растоптавшего мою семью.
Бесшумно, босиком, я вышла обратно в огромный темный кабинет.
Экран его рабочего терминала ожил, едва я вставила токен в скрытый разъем. Система запросила кодовую фразу, и я на мгновение замерла — но потом вспомнила дату, которую однажды случайно увидела выгравированной на внутренней стороне кольца его матери, когда он снимал его перед мытьем рук. Я ввела шесть цифр.
Замок щелкнул. Зеленая полоса доступа открыла корневой каталог.
Мои пальцы дрожали, когда я вставляла свою флешку и вбивала в поиск слово «Соколов».
На экране высветились две папки. Первая — «Слияние_Бюро_Соколова_2023». Вторая, созданная всего две недели назад, называлась иначе: «Внутренний аудит_Недостача_Савельев».
Я нажала «копировать» на первую папку и, пока ползла синяя полоска загрузки, из любопытства открыла вторую.
То, что я увидела на экране, заставило кровь застыть в жилах.
Строки документов расплывались перед глазами, складываясь в чудовищную, немыслимую правду. Три года назад Даниил Корсаков четыре месяца находился в Лондоне, закрывая сделку с европейским банком. В это время операционное управление поглощениями в Москве полностью вел Олег Савельев. Именно Савельев организовал фиктивный дефолт «Бюро Соколова» через цепочку кипрских фирм-однодневок. Именно он подкупил следователя и подделал электронную подпись Даниила на приказе о жестком взыскании, чтобы положить в собственный карман двести миллионов от последующей перепродажи патентов моего отца китайскому консорциуму.
А в самом низу папки лежал свежий, датированный вчерашним днем файл: «Иск о реабилитации и возврате активов В. А. Соколова. Черновик. Отчет службы безопасности».
Я открыла его. Там была моя настоящая фотография — еще со студенческого билета. Под ней стояло мое настоящее имя: Соколова Ева Викторовна. И приписка рукой Даниила, отсканированная с блокнотного листа:
«Проверка подтвердила. Савельев украл бюро ее отца за моей спиной. Я допустил это своей слепотой. Довести расследование до конца до совета директоров. Еву не трогать, охрану усилить незаметно. Если она пойдет против меня — не мешать, пока не соберем доказательства на Олега».
Я зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Мир перевернулся на сто восемьдесят градусов, выбивая почву из-под ног.
Всё это время я ненавидела не того человека. Всё это время Даниил знал, кто я, знал, зачем я пришла — и не выгнал меня, не сдал службе безопасности, а тайно искал правду, чтобы очистить имя моего отца.
В ту же секунду за моей спиной щелкнул выключатель.
Мягкий свет залил кабинет. Я резко обернулась, прижимаясь спиной к столу, в одной его белой рубашке, пойманная с поличным у открытого терминала с мигающей флешкой.
В дверях комнаты отдыха стоял Даниил. На нем были только темные брюки. Его лицо было белым, как мел, а в серых глазах плескалась такая острая, нечеловеческая боль, что мне захотелось провалиться сквозь все шестьдесят восемь этажей.
— Значит, всё-таки ключ, — глухо произнес он. В его голосе не было гнева. Только выжженная пустота. — Я надеялся, что ошибся. Надеялся, что сегодня ночью ты осталась со мной не ради этого, Ева Соколова.
— Даниил, нет! — я шагнула к нему, слезы хлынули по щекам. — Выслушай меня! Я не знала! Я только что прочитала вторую папку! Я думала, это ты подписал приказ о банкротстве, я клянусь…
— Я знал, кто ты, еще на второй неделе твоей работы, — перебил он ледяным, надломленным тоном. — Служба безопасности принесла мне твое досье сразу после того, как ты слишком хорошо разобралась в наших архивах. Я видел твою ненависть. Но я поднял старые бумаги по делу твоего отца и понял, что натворил мой дядя. Я хотел положить голову Олега к твоим ногам сам, Ева. Хотел, чтобы ты узнала правду от меня… когда я смогу доказать, что не чудовище.
Он сделал шаг вперед, глядя на мигающую флешку в терминале.
— И я был таким идиотом, что поверил, будто этой ночью ты простила меня еще до того, как узнала правду.
— Я не притворялась этой ночью! — крикнула я, хватая его за плечи. Его кожа была ледяной, мышцы — каменными. — Я ненавидела себя за то, что хочу тебя! Я сходила с ума, потому что не могла оторваться от тебя! Даниил, посмотри на меня!
Он не успел ответить.
Тишину кабинета разорвал резкий, сухой щелчок электронных замков. Красные лампочки аварийной блокировки загорелись над входной дверью, а затем — мягко погасли, когда кто-то снаружи приложил мастер-карту высшего уровня.
Дверь распахнулась.
На пороге стоял Олег Савельев. На нем не было привычной маслянистой улыбки — его лицо исказила злая, торжествующая гримаса. За его спиной возвышались двое широкоплечих мужчин из его личной, не подчинявшейся Даниилу службы безопасности. В руках у одного из них тускло блеснул пистолет с глушителем.
— Какая трогательная ночная идиллия, — пропел Олег, неспешно входя в кабинет. — Знаешь, племянник, я всегда говорил, что женщины доведут тебя до могилы. Стоило мне поставить тихое уведомление на твою секретную папочку с кипрскими счетами, как сигнал прилетел прямо ко мне на телефон. Думал, ты роешь под меня сам. А оказалось, ты пригрел на груди маленькую змею — дочку того самого дурака Соколова.
Даниил мгновенно задвинул меня себе за спину, полностью заслоняя от дула пистолета. Его осанка выпрямилась, боль в глазах за долю секунды сменилась той самой смертоносной, ледяной яростью хищника.
— Убери своих псов, Олег, — спокойно сказал он. — Если ты сейчас выйдешь из этой двери и сдашься сам, я позабочусь, чтобы тебе дали минимальный срок.
Савельев громко, лающе расхохотался.
— Сдаться? Ты все еще считаешь себя богом на шестьдесят восьмом этаже, Даня? Очнись! Завтра в десять утра совет директоров. Без тебя. Твоя любовница-ассистентка только что взломала твой личный сервер, украла коммерческую тайну… а когда ты ее застукал, в порыве страсти и ссоры случилась трагедия. Вы оба сорвались в пропасть, или… скажем, сердечный приступ от передозировки после бурной ночи. Высота здесь потрясающая, окно легко открывается, если снять блокиратор. А я, безутешный дядя, возглавлю корпорацию и подпишу IPO.
— Ты убил моего отца! — вырвалось у меня из-за плеча Даниила. — Ты подделал подпись и украл его патенты!
— Твой отец был жалким идеалистом, девочка, — брезгливо поморщился Олег. — Он сидел на золотой жиле и не хотел делиться. Я просто забрал то, что плохо лежало. Заберите флешку и сотрите сервер! — рявкнул он охранникам. — А с этими двумя разберемся быстро.
Один из амбалов шагнул к рабочему столу, второй поднял пистолет, целясь в грудь Даниила.
Я замерла, чувствуя, как ледяной ужас сковывает горло. Мы были в ловушке на высоте двухсот шестидесяти метров. Никого на этаже, заблокированные лифты, вооруженные головорезы.
Но Даниил вдруг… усмехнулся. Тем самым пугающим, абсолютно уверенным взглядом игрока, у которого в рукаве остался козырной туз.
— Ты так и не понял главного, Олег, — тихо сказал он. — Ты поставил маячок на папку с кипрскими счетами. А я поставил маячок на твой мастер-ключ и на микрофоны в этом кабинете. Три дня назад. Как только ты вошел сюда посреди ночи и произнес свою прекрасную исповедь про подделку подписи и убийство…
Он кивнул в сторону темного экрана конференц-связи на стене. В правом нижнем углу тускло горела крошечная синяя точка прямой трансляции.
— …всё это в прямом эфире записалось на удаленный сервер Управления экономической безопасности. И, судя по звуку, лифт на шестьдесят восьмой этаж уже разблокировали с первого поста.
Лицо Олега мгновенно посерело. Он дернулся к экрану, осознавая, что сам зашел в капкан.
— Убей их! — взвизгнул он, теряя остатки самообладания. — Стреляй, идиот, мы еще успеем уйти через вертолетную площадку!
Дальше всё слилось в стремительную, оглушительную вспышку.
Даниил не стал ждать выстрела. Он резко дернул меня вниз, за массивный каменный стол, и в ту же секунду швырнул тяжелый хрустальный графин с виски прямо в лицо охраннику с пистолетом. Прозвучал приглушенный хлопок выстрела — пуля со свистом впилась в потолок, осыпав нас крошкой.
Не давая боевику опомниться, Даниил перемахнул через стол. Его удары были короткими, жесткими, безжалостными — школой уличного бокса, которую он не растерял за годы в дорогих костюмах. Короткий хук в челюсть, перехват запястья с хрустом кости, и пистолет со звоном отлетел в угол кабинета. Второй охранник бросился на него сзади, сбив на пол, и я, не думая ни секунды, схватила со стола тяжелое мраморное пресс-папье и со всей силы обрушила его на затылок нападавшего.
Мужчина глухо охнул и обмяк.
В ту же секунду тяжелые двери приемной с грохотом распахнулись. В кабинет ворвались бойцы СОБРа в черной экипировке, заливая полумрак ослепительными лучами тактических фонарей.
— Всем на пол! Оружие бросить!
Олег Савельев даже не успел добежать до двери. Через три секунды он лежал лицом в черный мрамор, задыхаясь от ярости и бессилия, пока на его запястьях с золотыми запонками защелкивались стальные наручники.
Я стояла, тяжело дыша, прижимая руки к груди, в одной белой мужской рубашке. Колени наконец подогнулись.
Даниил поднялся с пола. Его губа была разбита, на скуле наливался темный кровоподтек, но он даже не посмотрел на арестованного дядю. Он шагнул прямо ко мне, поймал меня прежде, чем я упала, и крепко прижал к своей горячей, вздымающейся груди.
— Я больше никогда не оставлю тебя одну с этими шакалами, — хрипло выдохнул он мне в волосы, сжимая так сильно, что перехватило дыхание. — Никогда, слышишь?
Я уткнулась лицом в его плечо и разрыдалась. Вся ненависть, вся тяжесть последних трех лет, вся горечь одиночества наконец прорвались наружу и смылись в этой тишине.
Прошло два месяца.
Москва утопала в пушистом январском снегу. Вечернее солнце, садящееся за Воробьевы горы, окрашивало стеклянные башни Сити в мягкие оттенки золота и меди.
Я вышла из скоростного лифта на шестьдесят восьмом этаже. На мне больше не было строгой униформы секретаря — простое кашемировое платье цвета спелой вишни, распущенные волосы и спокойная, уверенная улыбка женщины, которая наконец-то вернула себе свое имя.
Дело Олега Савельева стало самым громким корпоративным скандалом года. Все его оффшоры были арестованы, а против него и продажного следователя возбудили уголовные дела. Месяц назад «Корсаков Групп» провела официальную пресс-конференцию, на которой Даниил лично принес публичные извинения семье Виктора Соколова, восстановил доброе имя моего отца и передал мне контрольный пакет возрожденного «Инженерного бюро Соколова», полностью закрыв все старые долги и вернув украденные патенты.
Но после той ночи в ноябре я уволилась с шестьдесят восьмого этажа. Мне нужно было время. Время, чтобы научиться жить без мести, чтобы понять, где заканчивается моя прошлая боль и начинается настоящее чувство. Даниил не давил. Он не заваливал меня цветами, не преследовал. Он лишь каждую неделю присылал короткие сообщения: «Как идут дела в бюро?» и «Дверь всегда открыта».
Сегодня я пришла сама.
Приемная была пуста — рабочий день закончился час назад. Я без стука толкнула знакомую дверь из темного ореха.
Даниил стоял у панорамного окна, глядя на огни вечерней Москвы. Всё такой же высокий, собранный, с засунутыми в карманы брюк руками. Услышав тихий стук моих каблуков, он медленно обернулся.
Увидев меня, он замер. В его серых глазах на секунду мелькнуло неверие, сменившееся таким глубоким, обжигающим теплом, от которого у меня снова, как в самый первый день, перехватило дыхание.
— Ева Соколова, — произнес он негромко, смакуя мое настоящее имя, как редкое вино. — Не ожидал увидеть вас здесь. У меня нет открытой вакансии ассистента.
Я сделала несколько шагов навстречу, остановившись ровно там, где стояла в день нашего знакомства.
— А я не за работой, Даниил Аркадьевич, — тихо улыбнулась я. — Я пришла проверить, соблюдаются ли еще ваши три правила шестьдесят восьмого этажа. Особенно третье — про запрет на личные мотивы и эмоции.
Он медленно сократил расстояние между нами, остановившись вплотную. Его рука поднялась, и теплые пальцы бережно, почти невесомо коснулись моей щеки, убирая прядь волос.
— Третье правило отменили два месяца назад, — прошептал он, склоняясь к моим губам. — В ту самую минуту, когда ты вошла сюда, чтобы разрушить мой мир… а вместо этого подарила мне жизнь.
— Я боялась, что между нами останется слишком много пепла, — честно призналась я, кладя ладони ему на грудь и чувствуя мощный, ровный стук его сердца.
— Пепел — лучшая почва, чтобы построить что-то настоящее, — ответил он. — На чистом фундаменте. Без лжи. Останешься со мной, Ева?
Я приподнялась на носочки и сама коснулась его губ — мягко, без страха и без прежней горечи. Он ответил мгновенно, подхватывая меня за талию и прижимая к себе так крепко, словно боялся снова потерять.
За огромными стеклами горела тысячами огней зимняя столица. Месть на шестьдесят восьмом этаже завершилась совсем не так, как я планировала три года назад. Я пришла сюда, чтобы уничтожить генерального директора, а нашла единственного мужчину, рядом с которым мне больше не нужно было прятать свое сердце за ледяной броней. И этот запретный плод оказался самым сладким, что случалось в моей жизни.
