Исповедь девушки из банды Барроу
Я помню звук часов лучше, чем звук выстрела.
Часы висели в кабинете шерифа — круглые, с треснувшим стеклом и стрелками, которые будто нарочно двигались медленно. Они отсчитывали минуты до того, как за дверью появится человек, готовый назвать меня преступницей. А я сидела на жестком стуле, сцепив руки так крепко, что ногти впивались в ладони, и думала о том, что еще вчера считала себя свободной.
В тот день, когда я впервые увидела Роя, в Техасе стояла жара. Пыль лежала на дороге желтым пухом, и даже ветер, казалось, устал двигаться. Я работала в закусочной у шоссе: наливала кофе, мыла стаканы и улыбалась людям, которые никогда не запоминали моего имени. Мне было двадцать, и я уже успела разочароваться в мечтах, хотя, если по правде, мечтать толком и не начинала.
Рой вошел ближе к вечеру. Высокий, худой, в мятой рубашке, с тенью щетины на подбородке. Он выглядел так, будто спал на заднем сиденье автомобиля и не особенно жалел об этом. Заказал кофе и яичницу, а пока я несла тарелку, спросил:
— Ты всегда такая серьезная?
— Только когда люди задают глупые вопросы.
Он рассмеялся. Не громко — так, словно смех был у него в кармане и он решил поделиться им со мной.
Я тогда еще не знала, что Рой уже несколько месяцев ездил с бандой Барроу. Знала только, что у него в кармане лежал револьвер, а в глазах — дорога. Когда я спросила, куда он направляется, он пожал плечами:
— Туда, где меня не ждут.
Наверное, именно это меня и зацепило. Я всю жизнь жила там, где меня ждали: мать ждала денег, хозяин закусочной — новых смен, город — чтобы я не задавала лишних вопросов. А Рой будто мог исчезнуть в любую минуту и никому ничего не объяснять.
Он вернулся на следующий день. И через день тоже. Вскоре стал появляться даже тогда, когда ему не требовалось есть. Садился у окна, наблюдал за шоссе и рассказывал мне о городах, которые я никогда не видела. О Новом Орлеане, где музыка льется из дверей даже ночью, о дорогах в Арканзасе, над которыми деревья смыкаются зеленым туннелем, о Техасе, который кажется бескрайним, пока не понимаешь, что и из него можно быть загнанным в угол.
Я слушала и думала, что, может быть, жизнь и вправду может начаться заново — если просто уехать достаточно далеко.
Правду я узнала в ночь, когда он пришел за мной.
— Нужно уехать, — сказал он.
— Куда?
— Пока не знаю.
— А что случилось?
Рой посмотрел на окно. За ним темнело шоссе.
— Скажем так: мне не стоит оставаться в городе.
Я должна была позвать шерифа. Сейчас, когда я оглядываюсь назад, это кажется очевидным. Но тогда я увидела не преступника. Я увидела человека, который впервые просил меня о помощи, пусть и не произнес этого вслух.
Я собрала небольшой чемодан. Мать оставила записку: «Не возвращайся, если опять принесешь беду». Я убрала ее в карман и вышла через заднюю дверь.
На дороге нас ждала машина. За рулем сидел крупный мужчина по имени Джек, рядом — худощавый парень по прозвищу Малый. Никто не стал спрашивать, зачем я еду с ними. В те годы вопросы задавали только люди, которые верили, что ответы способны что-то изменить.
Рой сказал, что мы едем к его знакомым. Я не поверила. В багажнике лежали две винтовки и мешок с деньгами. Я не стала спрашивать, откуда они взялись. Это было мое первое настоящее преступление: не ограбление, не стрельба, а молчание. С него все и началось.
В первый месяц мы жили на ходу. Прятались в заброшенных домах, ночевали в машине, покупали еду в разных городах и никогда не задерживались под одной крышей дольше пары дней. Банда Барроу не была похожа на газетные рисунки. В газетах все преступники ходят с холодной улыбкой, а герои полицейских историй всегда знают, что делать. У нас же часто не было ни плана, ни еды, ни уверенности, что машина заведется утром.
Порой мы смеялись. Иногда Рой устраивал гонки с другими машинами, хотя у нас и без того было достаточно причин не привлекать внимания. Малый напевал одни и те же три строчки какой-то песни. Джек ворчал на всех, особенно на Роя. А я училась завязывать волосы так, чтобы они не цеплялись за воротник, прятать вещи и не смотреть на людей дольше, чем нужно.
На стоянках я выходила размяться и делала вид, будто жду мужа. Если полицейский подходил к машине, я улыбалась и говорила, что мы направляемся к родственникам. Иногда это срабатывало. Иногда сердце так громко стучало, что мне казалось: его слышно через стекло.
Рой был со мной внимательным. Он делился последним бутербродом, если видел, что я голодна. Отдавал мне пальто, когда ночью холодало. Однажды мы остановились у реки, и он принёс мне полевые цветы — маленькие, с белыми лепестками. Я поставила их в жестяную банку, и несколько минут мы сидели рядом, будто никакой банды не существовало.
Я любила его. Или любила ту часть его, которая оставалась, когда вокруг не было оружия и погонь. В этом я до сих пор не уверена.
Когда Рой говорил о будущем, оно всегда начиналось со слов «когда-нибудь». Когда-нибудь мы уедем подальше. Когда-нибудь он найдет честную работу. Когда-нибудь я открою собственную закусочную — маленькую, с чистыми скатертями и занавесками на окнах. Он говорил это так, словно одно обещание уже могло стать домом.
А потом случилось ограбление в банке в Хартсвилле.
Я не участвовала в самой вылазке. Они оставили меня в машине у проселочной дороги. Мне поручили смотреть на часы и быть готовой уехать по первому сигналу. Перед тем как исчезнуть за дверью банка, Рой обернулся и сказал:
— Всё будет быстро.
Я кивнула. Машина стояла в тени деревьев, и в ней пахло горячим металлом и бензином. Время тянулось, будто кто-то растянул его руками. Через пять минут я уже жалела, что согласилась. Через десять услышала крики.
А потом — выстрелы.
Я не знаю, чей был первый. В газетах потом написали, что полицейский стрелял в воздух. Малый утверждал, что первым выстрелил кассир. Джек говорил, что это был шериф. Я не видела. Я только слышала, как хлопнула дверь банка, и увидела, как Рой выбежал на улицу.
Он запрыгнул в машину, тяжело дыша. На рукаве темнело пятно крови, но не его — так он сказал. Я нажала на газ.
Мы уехали. Позади остался человек, который больше не вернулся домой.
После этого мир сузился. Он стал помещаться в салон автомобиля, в карту на коленях Роя, в чужие лица, появлявшиеся в зеркале заднего вида. Мы перестали останавливаться там, где прежде останавливались. Рой больше не говорил о будущем. Я тоже не спрашивала.
В газетах нас называли «бандой Барроу», хотя Барроу в машине тогда не было. Печатали наши фотографии и писали о налетах, погонях, украденных машинах. Каждая история обрастала подробностями, которых я не знала. Журналисты превращали нас то в чудовищ, то в романтических разбойников. Ни те ни другие образы не были правдой. Правда была проще и хуже: люди боялись нас, потому что мы были опасны. Некоторые из них потеряли близких.
Я видела это в глазах кассирши на заправке, когда она узнала Роя. Видела в лице мальчика, который спрятался за матерью, когда Джек вошел в магазин. Видела в зеркале, когда сама вдруг поняла, что научилась улыбаться людям, чтобы те не задавали вопросов. Я стала удобной ложью.
Однажды вечером мы остановились у старой фермы. Внутри было пусто, только на стене остался след от картины. Я пошла за водой к колодцу, а Рой остался у машины. Возвращаясь, услышала, как он разговаривает с Джеком.
— Мы не можем так продолжать, — говорил Рой.
— Ты сам выбрал дорогу.
— Я выбрал уехать. Это не одно и то же.
Джек ответил что-то резкое. Я не расслышала. Но слова Роя остались со мной. Он выбрал уехать. Возможно, так он объяснял себе всё, что случилось потом.
На следующий день я сказала ему, что хочу уйти.
Мы сидели в машине на обочине, поджав окна из-за дождя. На коленях у меня лежала сумка, собранная из двух платьев и старого свитера.
— Куда? — спросил он.
— Не знаю.
— Это не ответ.
— Тогда, может быть, просто туда, где меня не будут искать за чужие поступки.
Он отвел взгляд.
— Ты знала, с кем едешь.
— Я знала, что ты врешь. Но не знала, сколько людей заплатят за твою ложь.
Он молчал. В такие минуты Рой становился совсем молодым. Не потому, что выглядел слабым, а потому, что в нем проступал тот парень из закусочной — человек, который хотел, чтобы его куда-нибудь ждали.
— Если уйдешь, тебя могут схватить, — сказал он.
— Если останусь, могу перестать быть собой.
Он долго смотрел на дорогу. Потом кивнул.
Я не ушла в тот день. И не на следующий. Страх оказался сильнее решимости, а любовь — хитрее совести. Мы снова поехали вместе, и я снова сказала себе, что уйду при первой возможности. Так люди откладывают жизнь, пока не заканчиваются безопасные дни.
Они закончились в мае.
Мы ехали через лесистую местность, когда Рой заметил полицейскую машину впереди. Джек выругался. Малый потянулся к оружию. Я почувствовала, как во рту стало сухо.
Машина шерифа остановилась поперек дороги. За ней, между деревьями, стояли еще люди. Нас ждали.
— Не стреляй, — сказала я.
Рой посмотрел на меня. На мгновение мне показалось, что он действительно услышал.
Потом он нажал на тормоз, и машина резко дернулась. Кто-то снаружи крикнул приказ. Рой потянулся к дверце. Я схватила его за рукав.
— Не надо.
Снаружи снова крикнули:
— Выходите с поднятыми руками!
Джек ответил выстрелом.
Дальше всё распалось на вспышки. Стекло осыпалось мне на плечи. Малый вскрикнул и упал на пол. Рой ударил по рулю, пытаясь развернуть машину. Я не понимала, куда смотреть и что делать. Пули били по кузову, как град по жестяной крыше.
Я распахнула дверь и выскочила на дорогу, подняв руки. Помню грязь на коленях, чужой голос, приказ лечь лицом вниз. Помню, как меня прижали к земле. Помню, что всё время оглядывалась на машину, хотя мне кричали не двигаться.
Рой остался внутри. Он был ранен, но жив. Я услышала его голос, когда его вытаскивали. Он позвал меня по имени.
Я ответила, но не знаю, услышал ли он.
Теперь я сижу в кабинете шерифа. Время движется слишком медленно. Мне говорят, что банда Барроу уничтожена. Говорят, что Джек погиб, Малый в больнице, Рой может предстать перед судом, если переживет ранения. Говорят, что мне повезло.
Я не чувствую себя везучей.
Шериф спрашивает, сколько ограблений я видела. Сколько оружия перевозила. Знала ли о планах. Я отвечаю честно. Не потому, что вдруг стала храброй, а потому, что ложь больше не дает мне ничего. На каждый ответ он записывает короткую строчку, и чернила превращаются в новую границу моей прежней жизни.
Я не прошу, чтобы меня пожалели. Я не хочу, чтобы из меня сделали героиню — женщину, которая бросила любовь ради закона. Я слишком долго оставалась рядом с преступлением, даже когда не нажимала на спуск. Я помогала скрываться. Отводила глаза. Садилась в машину, когда могла уйти.
Но если меня спросят, любила ли я Роя, я отвечу: да. Это не оправдание, только правда.
И если спросят, любил ли он меня, я не знаю. Возможно, любил. Возможно, любил ту женщину, которая всегда соглашалась ехать дальше, не задавая вопросов. Может быть, он сам не умел отличить любовь от желания, чтобы рядом оставался хоть кто-то.
За дверью слышны шаги. Часы наконец пробили полдень.
Скоро меня уведут. Потом будет суд, свидетели, обвинения, годы, которые я проведу за стеной. Я не знаю, что ждет Роя. Не знаю, останется ли от нашей истории хоть что-то, кроме вырезок из газет и чужих пересказов.
Но я знаю, что больше не стану называть страх свободой.
Когда-нибудь — вот слово, за которое я держалась слишком долго. Когда-нибудь я начну сначала. Когда-нибудь буду жить так, чтобы не оглядываться на дорогу за спиной. Когда-нибудь открою маленькую закусочную — пусть не свою, пусть просто наймусь туда, где никто не знает моего имени.
И каждый вечер, закрывая дверь, я буду проверять замок не потому, что за ней полиция, а потому, что ночь наступила и пора идти домой.
Возможно, этого будет достаточно.
