Тихий снег падал на Москву в конце декабря 1963 года. Крупные хлопья оседали на карнизах сталинских высоток, на чугунных решётках дворов на Арбате, на шинелях постовых милиционеров, которые, поёживаясь от холода, всматривались в прохожих. Город готовился встречать Новый год. В витринах гастрономов выставляли дефицитные шпроты и шампанское, в квартирах наряжали ёлки, дети писали письма Деду Морозу.
Но праздничное настроение столицы омрачалось неясной, вязкой тревогой. Сначала поползли слухи, неясные и противоречивые: в разных районах Москвы, преимущественно вблизи оживлённых магистралей, находили людей без признаков жизни. Никаких следов ограбления. Никаких явных мотивов. Только маленькая, почти незаметная деталь объединяла эти случаи. Но именно она заставила содрогнуться видавших виды оперативников МУРа.
Первое убийство, попавшее в оперативную сводку, произошло 20 декабря. На пустыре у Краснопресненской набережной случайный прохожий, торопившийся домой с вечерней смены, заметил неподвижно лежащего мужчину. Решив, что перед ним пьяный, прохожий хотел было пройти мимо, но неестественная поза лежащего заставила его остановиться. Прибывшие на место оперативники обнаружили тело мужчины средних лет, хорошо одетого.
Причина смерти поначалу казалась загадочной — ни ножевых ранений, ни следов удушения. Лишь при тщательном осмотре в морге судмедэксперт, пожилой врач с дореволюционным ещё стажем, обратил внимание на крохотную, аккуратную ранку в районе виска, почти скрытую под волосами. Пули в голове не было. Орудием убийства послужил какой-то тонкий, остро заточенный металлический штырь. Смерть наступила мгновенно.
Майор МУРа Сергей Петрович Дроздов, грузный мужчина с усталыми глазами, курил одну папиросу за другой, вглядываясь в карту Москвы, исчерченную красными кружками. Каждый кружок — место обнаружения трупа. География поражала своей хаотичностью: Сокольники, Кутузовский проспект, район метро «Семёновская», Черемушки. Никакой системы. Убийца словно играл с городом, выбирая случайные точки. Но Дроздов нутром чуял — система есть. Просто он её пока не видит. В дверь кабинета постучали.
— Входи, Коля, — не оборачиваясь, сказал майор.
В кабинет вошёл молодой капитан Николай Лосев, аналитик группы, один из первых выпускников Высшей школы МВД, где учили не просто ловить преступников, а мыслить широко, использовать новые методы криминалистики.
— Сергей Петрович, есть кое-что. Я тут свёл воедино все протоколы осмотра мест происшествий, опросил повторно свидетелей по двум последним эпизодам. Есть свидетель, женщина из дома на Фрунзенской. Она слышала крик. Всего один, короткий, и сразу тишина. Но главное — она видела из окна человека. Молодой, щуплый, в сером драповом пальто и в фуражке. Шёл быстрым шагом, почти бежал, но не бежал. Она ещё удивилась — куда в такой мороз без шапки? А он в фуражке был, форменной, похожей на железнодорожную или ведомственную какую-то. И ещё, — Лосев положил на стол перед майором лист бумаги, исписанный мелким убористым почерком. — Я проанализировал временные интервалы между обнаружениями тел и временем наступления смерти.
Смотрите, разброс по времени составляет не более двух-трёх часов. С интервалом в один-два дня. Создаётся впечатление, что он охотится. Выходит из дома, как на работу, находит жертву, наносит удар и возвращается. Без нервного напряжения, без сбоев. Как метроном.
Дроздов тяжело вздохнул. Слово «Ионесян» ещё не звучало в этих стенах. У следствия не было ни подозреваемого, ни его имени. Но внутреннее чутьё майора, закалённое годами розыскной работы, подсказывало: они имеют дело с кем-то исключительно хладнокровным, расчётливым и неуловимым. Фантом в фуражке. Призрак московских улиц.
История началась иначе. Она началась раньше, в солнечном Тбилиси, где никому и в голову не могло прийти, чем обернётся череда мелких правонарушений, совершённых молодым человеком с непримечательной фамилией Ионесян. Тбилиси начала 1960-х — город контрастов, пряных ароматов, зелени и манящего тепла, столь отличного от московской стужи. Здесь, во дворах старого города, где прохладные каменные лестницы вели к резным балконам, и прошло детство Владимира Михайловича Ионесяна.
Родился он в 1937 году, и детство его пришлось на тяжёлые военные и послевоенные годы. Семья не бедствовала, но и не благоденствовала. Отец работал на производстве, мать занималась домашним хозяйством. Мальчик рос смышлёным, но с определёнными странностями. Соседи запомнили его замкнутым, необщительным. Он мог часами сидеть во дворе и строгать ножом деревянные палочки, не обращая внимания на игры сверстников. Или же, напротив, неожиданно взорваться яростью из-за сущего пустяка: случайного толчка во время игры, брошенного ему вдогонку невинного прозвища. В такие минуты глаза его, обычно тусклые и безучастные, загорались нехорошим, мстительным огнём. В школе учился неровно. Педагоги отмечали его несомненные способности к точным наукам, но тут же сетовали на полное отсутствие прилежания и дисциплины. Ионесян словно существовал в своём собственном, ведомом лишь ему одному, мире.
Переломным моментом, который во многом определил его будущий изломанный путь, стало увлечение театром. Нет, не высоким искусством сцены, а его изнаночной, технической стороной. Его завораживал свет софитов, сложные конструкции, позволяющие актёрам летать над сценой или исчезать в люках. В этом механическом, предсказуемом мире рычагов и тросов он, казалось, искал убежище от хаоса человеческих эмоций, которые были ему непонятны и чужды. Юный Ионесян поступил учеником осветителя в один из тбилисских театров.
Здесь его ловкость и смекалка нашли первое применение, но здесь же проявилась и другая черта его натуры: патологическое, не знающее границ воровство. Он тащил всё, что плохо лежит: дорогие осветительные приборы, ящики с гримом, реквизит. Кражи быстро раскрывались, но Ионесян отделывался лёгкими наказаниями: то ли благодаря молодости, то ли из-за нежелания театральной администрации выносить сор из избы. Однако позорное клеймо изгоя закрепилось за ним прочно. И тогда он решил попытать счастья в Москве.
Но перед тем как уехать, произошёл случай, о котором потом будут вспоминать с содроганием, находя в нём зерно будущих злодеяний. Ионесян устроился на временную работу в геодезическую партию. В одном из выездов в горы он поссорился с напарником. Ссора переросла в драку, в ходе которой Ионесян схватил геодезический штырь — тонкий, заострённый металлический прут, — и с силой метнул его в обидчика. Штырь просвистел в воздухе и глубоко вонзился в деревянную дверь сарая, в сантиметре от головы опешившего человека. Тот, весь дрожа, смотрел в бездонные, совершенно спокойные глаза Ионесяна. Ни тени испуга, ни тени сожаления. Лишь холодный, изучающий интерес естествоиспытателя. Эпизод тогда замяли, посчитав нелепой случайностью. Никто не мог и предположить, что этот метод точного, молниеносного удара станет «фирменным почерком» убийцы, чьё имя в скором времени будет леденить кровь всей Москве.
Москва встретила Ионесяна неприветливо. Он приехал покорять столицу, но столица быстро показала ему своё равнодушие. Без денег, без связей, с запятнанной репутацией, он перебивался случайными заработками. Именно тогда, блуждая по городу в поисках лучшей доли, он обратил внимание на гражданскую форму железнодорожников. Фуражка с лакированным козырьком и кокардой, тёмно-синяя шинель — это был пропуск в мир, где не задают лишних вопросов. Удостоверение сотрудника вневедомственной охраны или дружинника открывало многие двери.
В стране, где все чего-то опасались — ревизоров, проверок, бдительного ока общественности, — предъявление «корочки» гарантировало почтительное, безропотное подчинение. Ионесян начал выдавать себя за работника милиции или дружинника. Эта роль пришлась ему по вкусу. Она возвышала его над толпой, давала иллюзию власти, которой он был лишён всю жизнь.
Точкой невозврата стал декабрь 1963 года. Ионесян находился в отчаянном финансовом положении. И тогда в его голове созрел чудовищный план. Зачем работать за копейки и унижаться, если можно взять всё, что нужно, силой? При этом его не прельщала перспектива открытого ограбления — жертва могла оказать сопротивление, поднять шум. Его ум, совмещавший техническую хватку и полное отсутствие моральных тормозов, нашёл простое и страшное решение.
В одном из хозяйственных магазинов он приобрёл длинное шило, предназначенное для работы с толстой кожей и брезентом. Трёхгранное, острое, как игла, с удобной деревянной ручкой. Идеальное орудие убийства. Бесшумное, компактное, не оставляющее кровавых потёков и луж, которые могли бы испачкать одежду убийцы. Раз — и всё кончено.
Первое убийство в Москве он совершил почти импульсивно. Увидел хорошо одетого мужчину, заходящего в подъезд на Кутузовском проспекте. Предъявил липовое удостоверение, сказал что-то про проверку паспортного режима. В лифте попросил закурить. Мужчина полез в карман, и в этот момент Ионесян нанёс молниеносный удар в висок. Тело обмякло. Кошелёк с 35 рублями перекочевал в карман серого пальто. Чудовищная плата за человеческую жизнь. Но именно эти 35 рублей стали спусковым крючком.
Ионесян понял, что страх и смерть — это самый простой ключ к деньгам. Возвращаясь в свою съёмную каморку на Пресне, он не чувствовал ни страха, ни раскаяния. Его лицо, с мелкими, невыразительными чертами, было абсолютно спокойно. Он аккуратно повесил пальто в шкаф, протёр шило тряпочкой и принялся пересчитывать деньги. Он не был ни счастлив, ни взволнован. Он просто решил бытовую проблему. Ионесян не видел разницы между взломанным замком и пробитым виском. И то, и другое было для него лишь техническим препятствием на пути к цели.
Майор Дроздов и капитан Лосев сопоставляли всё новые и новые детали. Выяснилось, что почти все жертвы перед смертью сами открывали двери своих квартир незнакомцу. Никаких следов взлома. Убийца входил в доверие. Но каким образом? Ответ пришёл от одной из выживших — пожилой актрисы, жившей в районе Чистых прудов. Она рассказала, что за несколько дней до того, как её соседку нашли мёртвой, в дверь позвонил молодой человек в форме. Он представился сотрудником «Мосгаза», проверяющим оборудование.
Актриса была женщиной бдительной, она попросила показать удостоверение в глазок. Молодой человек послушно поднёс к глазку красную книжечку, в которой, как ей показалось, мелькнула фотография. Но в квартиру она его не пустила, сославшись на то, что у неё всё исправно. «Странный какой-то, — вспоминала актриса, — слишком молодой для такой должности, и глядел как-то мимо тебя, будто сквозь стену». Соседка же её, женщина более доверчивая, дверь открыла. И поплатилась жизнью.
— «Мосгаз», — Дроздов затушил папиросу. — Вот, значит, как. Просто и гениально. Кто откажется открыть дверь работнику газовой службы? Особенно если он в форме и предъявляет удостоверение. Ионесян действовал дерзко, днём, когда большинство жильцов на работе. Звонил или стучал, представлялся сотрудником «Мосгаза». Как только дверь открывалась — наносил удар. Обыскивал квартиру, забирал деньги, облигации, золотые изделия. То, что можно легко унести. И спокойно уходил, аккуратно притворив за собой дверь.
География преступлений Ионесяна была обширной, но в ней, при детальном анализе, проступила определённая логика. Он орудовал в «сталинских» домах, где проживала состоятельная публика: деятели искусства, партийные работники, инженеры высшего звена. Его жертвами становились не просто прохожие, а жители престижных, недавно заселённых кварталов. Ионесян целенаправленно выбирал район — выходил на «охоту» в Измайлово, на Ленинский проспект, на Фрунзенскую набережную. В этом был свой циничный расчёт: в таких домах у людей водились деньги. Его добычей становились суммы от 20 до 100 рублей. Убийство ради мизерной суммы, на которую можно было прожить неделю-другую.
Список жертв рос. Ионесян не останавливался ни перед чем. Однажды он проник в квартиру, где находилась целая семья. Он убил мужа, жену и их десятилетнего сына, который выбежал на шум. Трупы детей, стариков — для него это не имело значения. Люди перестали быть людьми. Они были лишь оболочкой, мешком с деньгами, который нужно было вскрыть. И вскрывал он его своим шилом — быстро, равнодушно, профессионально.
Москва замерла в ужасе. Газеты, разумеется, молчали. В советской прессе не принято было писать о серийных убийцах — подобные явления считались «пережитком капитализма» и классово чуждыми советскому обществу. Но информация распространялась через «сарафанное радио» со скоростью лесного пожара. Люди перестали открывать двери незнакомцам. В подъездах выстроились очереди жильцов, желающих установить глазки.
Работники настоящего «Мосгаза» не могли попасть в квартиры для проведения профилактических осмотров — им попросту не верили. В городе царила атмосфера подозрительности и страха. Любой молодой человек в форменной фуражке вызывал панику. В милицию поступали сотни сигналов о подозрительных личностях. Однажды толпа едва не линчевала ни в чём не повинного почтальона, который показался старушке похожим на описанного убийцу.
Одновременно с этим в Тбилиси, куда московские сыщики отправили запросы, подняли архивы. И фамилия «Ионесян» всплыла. В милицейских картотеках обнаружились его старые дела — кражи, подлоги. Из Тбилиси в Москву пришла фотография молодого человека с непроницаемым, тёмным взглядом. И главное — из ориентировок, полученных от грузинских коллег, выяснилась одна важнейшая деталь: до отъезда в столицу Ионесян работал в геодезической партии. Это объясняло выбор орудия убийства — навык точечных, молниеносных ударов острым металлическим штырём был отточен им ещё там, в горах. Ионесян не был импровизатором. Он лишь перенёс знакомый ему с юности приём из геодезии в кровавую практику убийств.
Розыскные мероприятия проводились колоссальные. Весь личный состав Московского уголовного розыска был поставлен «под ружьё». Оперативники сутками дежурили на вокзалах, в пригородных поездах, проверяли чердаки и подвалы. Дружинники и комсомольские патрули прочёсывали улицы. Психологи, только-только начинавшие сотрудничать с правоохранительными органами, составили психологический портрет преступника: замкнутый, мстительный, педантичный, испытывающий потребность в самоутверждении через форму и власть. Именно форма была его фетишем. Она позволяла ему, ничтожеству и вору, повелевать, внушать страх и уважение. Фуражка с кокардой стала его короной, его ширмой, его броней.
Развязка наступила в январе 1964 года. Ионесян, почувствовав, что кольцо вокруг него сжимается, решил на время покинуть Москву. Он приобрёл билет на поезд, следовавший в Казань. Капитан Лосев, анализируя оперативные данные, обратил внимание на странный всплеск аналогичных преступлений в городах-спутниках и вдоль железнодорожной ветки. Возникло предположение, что убийца может быть связан с железнодорожным транспортом, либо использует его для бегства. Вокзалы и поезда были взяты под особый контроль.
На Казанском вокзале столицы в тот день дежурило сразу несколько оперативных групп. В здании вокзала, среди толпы спешащих пассажиров, мешочников и военных, внимание одного из оперативников привлёк невысокий молодой человек в сером пальто и форменной фуражке. Он не выглядел взволнованным или спешащим. Напротив, он спокойно стоял у билетных касс, изучая расписание, словно выбирая, куда отправиться дальше. Оперативник, следуя инструкции, решил провести проверку документов. Он подошёл к молодому человеку, представился и попросил предъявить паспорт. Тот отреагировал на удивление спокойно.
Полез во внутренний карман пальто достать документы. Но рука его задержалась в кармане чуть дольше обычного. Долю секунды спустя оперативник инстинктивно дёрнулся в сторону, увидев, как в руке молодого человека блеснуло металлическое шило. Удар был нацелен ему в живот — молниеносный, хлёсткий, смертоносный. Но милиционер успел среагировать, перехватив руку. Завязалась борьба. На шум сбежались другие сотрудники. Ионесян сопротивлялся отчаянно, с нечеловеческой, звериной силой, но его быстро скрутили. Шило, испачканное засохшей кровью, было изъято.
Весть о задержании «Мосгаза» — так молва уже успела окрестить убийцу по самой известной его «легенде» — мгновенно облетела столицу. У людей вырвался вздох облегчения. Но впереди было следствие. И здесь следователи столкнулись с феноменом, который поставил их в тупик. Ионесян не запирался. Он с готовностью, даже с каким-то щегольством, рассказывал о своих похождениях. Он водил оперативников по московским адресам, с леденящей душу точностью восстанавливая картину каждого убийства: «Вот здесь стояла эта женщина. Я сказал ей: «Здравствуйте, я из Мосгаза, у вас утечка». Она улыбнулась и открыла дверь. Я ударил её вот сюда, в левый висок. Она упала и больше не двигалась. Деньги лежали в серванте, за коробкой с чаем». Он рассказывал об этом буднично, как плотник рассказывает о сборке табурета. Ни тени раскаяния, ни проблеска жалости к своим жертвам. Следователи, закалённые, немало повидавшие на своём веку люди, слушали его и не могли скрыть дрожи в голосе.
Суд над Владимиром Ионесяном был скорым и закрытым. Материалы дела составили несколько десятков томов. Ему инкриминировали более двух десятков эпизодов убийств, сопряжённых с разбоем. Ни адвокат, ни суд не пытались найти смягчающих обстоятельств, ибо их попросту не существовало. Психиатрическая экспертиза, проведённая в институте имени Сербского, признала его вменяемым.
Да, у него были выявлены определённые расстройства личности, элементы нарциссизма и полное отсутствие эмпатии, но он полностью отдавал отчёт своим действиям. Ионесян прекрасно понимал, что такое хорошо, и что такое плохо. Просто для него эти понятия ничего не значили. Он был носителем абсолютного, рафинированного зла, которое не нуждается в оправданиях и объяснениях. Он не мстил обществу, не был жертвой невыносимых жизненных обстоятельств. Он просто хотел денег и выбрал самый простой, с его точки зрения, способ их получить.
