Весной 1925 года в одном из самых роскошных люксов парижского отеля «Крийон» на площади Согласия собрались пятеро мужчин. Они были не похожи на привычных постояльцев этого дворца из мрамора и позолоты: тяжелые, чуть мешковатые костюмы, жесткие мозолистые ладони, подозрительные взгляды людей, сколотивших состояния на ржавом железе, сносе старых заводов и переплавке чугуна. Это были крупнейшие торговцы металлоломом во Франции. Каждого из них сюда вызвало строго конфиденциальное письмо на тяжелой гербовой бумаге Министерства почты и телеграфа.
Дверь открылась ровно в назначенную минуту. В зал вошел безупречно одетый господин тридцати пяти лет — в сшитом на заказ темном костюме, с безукоризненной осанкой, мягкими аристократическими манерами и тем особым, чуть усталым выражением лица, которое безошибочно выдает высокопоставленного государственного чиновника. Единственной приметой, нарушавшей его журнальную гладкость, был тонкий старый шрам, спускавшийся по левой щеке от самого уголка глаза к уху.
Он представился заместителем генерального директора министерства, велел принести шампанское, плотно прикрыл тяжелые дубовые двери и понизил голос до доверительного шепота. Правительство Французской Республики, объявил он, приняло тяжелое, окончательное и пока совершенно секретное решение. Знаменитая железная башня, построенная Гюставом Эйфелем на Марсовом поле, проржавела до основания, требует неподъемных средств на ремонт и грозит обрушением. Чтобы избежать общественного скандала до подписания бумаг, власти решили провести закрытый тендер среди пяти самых надежных промышленников страны. На кону — семь тысяч триста тонн первоклассного пудлингового железа.
Пятеро суровых дельцов замерли с бокалами в руках. Они не знали, что перед ними сидит не французский чиновник, а уроженец богемской провинции Виктор Люстиг — человек с сорока семью вымышленными именами, бегло говоривший на пяти языках и вошедший в мировую криминалистику под титулом, который звучит как анекдот, но остается историческим фактом: человек, дважды продавший Эйфелеву башню.
На этом снимке 1935 года хорошо видно, почему Люстигу удавалось очаровывать банкиров, миллионеров и мафиози. В нем не было ничего от карикатурного жулика с бегающими глазами — сдержанная поза, безупречный галстук, спокойный, чуть насмешливый взгляд и уверенность аристократа, который не просит денег, а делает вам великое одолжение, позволяя войти в долю.
От богемского провинциала до «графа» трансатлантических лайнеров
История величайшего афериста XX века началась далеко от парижских бульваров и чикагских небоскребов. Виктор Люстиг родился 4 января 1890 года в небольшом городке Гостинне (в те годы более известном под немецким названием Арнау) в Королевстве Богемия, входившем тогда в состав Австро-Венгерской империи.
Вопреки расхожему мифу о криминальном дне, семья Люстига принадлежала к вполне зажиточному немецкоязычному среднему классу. Его отец Людвиг торговал табачными изделиями и какое-то время даже занимал пост бургомистра Гостинне. Однако за респектабельным фасадом дома на главной рыночной площади скрывалась тяжелая, удушливая атмосфера. Отец отличался деспотичным и жестоким нравом: он поднимал руку на жену и детей, в восемь лет заставил Виктора подписать письменную клятву никогда не прикасаться к алкоголю и исправно посещать церковь, а однажды, в ярости из-за нежелания мальчика заниматься музыкой, разбил об его голову скрипку.
Реакция ребенка на домашнюю тиранию оказалась мгновенной и бунтарской. В самый первый день в начальной школе маленького Виктора выгнали за то, что он в ответ на замечание учительницы без тени смущения послал ее по-немецки весьма грубым выражением («Leck mich am Arsch»). В школьной характеристике 1902 года педагоги оставили приговор, который позже звучал как злая ирония: мальчика назвали «морально отсталым и во всех остальных отношениях идиотом».
Этот «идиот» к восемнадцати годам блестяще освоил несколько европейских языков — помимо родного немецкого и чешского, он свободно говорил по-английски, по-французски, по-итальянски и по-венгерски, — обучаясь в закрытом пансионе в Дрездене, куда отец отправил его после попытки побега из дома. Там же он получил первую прививку классовой злости: приятели вспоминали, как юный Люстиг в сердцах жаловался на снобизм дрезденских богачей и несправедливость мира, в котором рождение значит больше, чем ум.
В 1909 году, ненадолго оказавшись в Париже под предлогом учебы в Сорбонне, девятнадцатилетний Виктор окончательно распрощался с идеей честной карьеры. Его университетами стали игорные залы Монмартра и дешевые бильярдные, где он быстро обнаружил в себе редкий дар — умение с первого взгляда читать чужие слабости, тщеславие и жадность. Тогда же он получил и свой знаменитый шрам на левой щеке — сувенир от ревнивого любовника одной из парижских дам, с которой слишком близко познакомился обаятельный австриец. Вместо того чтобы стесняться отметины, Люстиг превратил ее в часть легенды: богатым дамам он туманно намекал на студенческую дуэль на саблях в Гейдельберге.
Настоящим золотым прииском для молодого афериста в 1910-е и начале 1920-х годов стали трансатлантические океанские лайнеры, курсировавшие между Европой и Нью-Йорком. Замкнутое пространство роскошного корабля, где скучающие миллионеры, фабриканты и наследники состояний неделю плывут посреди Атлантики без возможности немедленно проверить документы нового знакомого, идеально подходило для талантов Люстига. Именно там он впервые примерил свой главный псевдоним — граф Виктор Люстиг. При этом он никогда не вел себя как опереточный принц: никаких кричащих перстней и хвастовства — лишь безупречный крой смокинга, сдержанная учтивость и тонкий намек на древний австрийский род, обедневший после краха империи.
В Америке его визитной карточкой стала невероятно наглая, но безотказно работавшая афера под названием «Румынская шкатулка» (или «машинка для печатания денег»).
Механизм обмана был гениален в своей абсурдной простоте:
- Люстиг присматривал богатого, но не слишком разборчивого в морали бизнесмена, банкира или рантье и как бы случайно, после нескольких дней светской беседы, «проговаривался» о своем секретном сокровище.
- В уединенном номере отеля он доставал изящный лакированный ящик из красного дерева, набитый крошечными рычажками, шестеренками и циферблатами. «Граф» объяснял, что это уникальное изобретение гениального румынского химика, способное химическим путем создавать идеальную, неотличимую от оригинала копию любой стодолларовой купюры.
- Чтобы доказать чудо, он вставлял в прорезь настоящую стодолларовую банкноту и чистый лист специальной бумаги. Механизм тихо жужжал, но процесс, по словам Люстига, требовал ровно шесть часов. Жертву уводили на роскошный ужин, а спустя шесть часов из ящика выпадали две совершенно настоящие стодолларовые купюры (вторую, разумеется, Люстиг заранее прятал внутри механизма).
- Убедившись в банке, что обе бумажки подлинные, ослепленный жадностью богач начинал умолять продать чудо-машину. Люстиг долго и благородно отказывался, но в итоге «уступал» ящик за десять тысяч долларов и выше — предупредив на прощание, что между циклами копирования машинка должна «отдыхать» двенадцать часов.
Расчет был математическим: двенадцать часов «отдыха» плюс шесть часов следующего «печатания» давали Люстигу восемнадцать часов чистой форы. Когда счастливый владелец, наконец, вытаскивал из ящика обычную пустую бумажку, «граф» уже ехал в поезде за тысячу миль от города. Более того, в этом фокусе работал главный психологический принцип Люстига: жертва, добровольно купившая станок для фальшивомонетничества, сама совершила преступление и в панике боялась идти в полицию.
Однажды в Техасе или на Среднем Западе разъяренный обманутый шериф все-таки сумел выследить Люстига и посадил его под замок. Любой другой преступник на этом бы закончил карьеру — но только не Виктор. В камере он с таким неподражаемым возмущением и знанием дела объяснил шерифу, что тот «просто неправильно настроил шкатулку и нарушил инструкцию», что умудрился не только выторговать себе свободу в обмен на «починку» аппарата, но и, по ряду свидетельств, выманил у стража порядка дополнительную сумму денег на «дорогие химические реактивы».
Париж, 1925: анатомия самой дерзкой сделки XX века
К весне 1925 года Люстиг вернулся в Париж в сопровождении своего верного сообщника, американского мошенника Дэна Коллинза (Роберта Артура Турбийона). Столица Франции жила бурной, опьяняющей жизнью «ревущих двадцатых», но на страницах одной из парижских газет цепкий взгляд Люстига выхватил небольшую заметку, мимо которой прошли миллионы читателей.
Журналист сетовал на плачевное состояние Эйфелевой башни.
Сегодня идея продать главный символ Франции на металлолом звучит как бред сумасшедшего. Но в 1925 году контекст был совершенно иным. Когда Гюстав Эйфель возводил башню к Всемирной выставке 1889 года, ее строили как временное сооружение сроком ровно на двадцать лет. Многие парижане, включая известных художников и писателей, десятилетиями считали железную громадину уродливым «бельмом на глазу» и требовали ее демонтажа. От сноса в 1909 году башню спасло только размещение на ее вершине военной радиоантенны. После Первой мировой войны казна Франции была истощена, башня ржавела, покраска и ремонт требовали колоссальных сумм, и в газетах действительно время от времени вспыхивали споры: не проще ли и не дешевле ли разобрать ее на металл?
На этом архивном снимке башня возвышается над выставочными павильонами, которые давно снесли — и в 1925 году многим скептикам казалось вполне логичным, что однажды та же участь постигнет и саму железную конструкцию. Именно на эту тонкую трещину в общественном мнении и надавил Виктор Люстиг.
Подготовка к спектаклю заняла несколько недель. Люстиг заказал у подпольного гравера безупречные визитные карточки и официальные бланки Министерства почты и телеграфа, снял роскошный номер в фешенебельном отеле «Крийон» и разослал приглашения пяти ведущим скупщикам металлолома.
После секретного совещания в отеле «заместитель директора» повез пятерых бизнесменов в арендованном лимузине на инспекцию самой Эйфелевой башни. Пока дельцы с горящими глазами оценивали масштаб будущих барышей, Люстиг внимательно изучал их самих. Ему не нужен был самый богатый — ему нужен был самый уязвимый.
Выбор пал на Андре Пуассона. Пуассон был человеком состоятельным, но чужаком в закрытом парижском деловом кругу. Его мучило уязвленное самолюбие провинциала: он отчаянно мечтал совершить сделку такого масштаба, которая навсегда впишет его имя в историю Франции и заставит старых парижских аристократов бизнеса принимать его за равного.
Однако у Пуассона имелось одно опасное препятствие — подозрительная и расчетливая жена. Ей вся эта история с секретным тендером в гостиничном номере показалась слишком быстрой и мутной. Почувствовав, что клиент вот-вот сорвется с крючка, Люстиг применил прием, который до сих пор изучают психологи и историки криминалистики.
Он назначил Пуассону личную встречу с глазу на глаз — и намекнул на взятку.
С усталым, почти смущенным видом «чиновник» пожаловался, как ничтожно государство оплачивает труд высоких служащих, как тяжело ему поддерживать достойный уровень жизни в Париже, и дал понять, что контракт достанется именно Пуассону, если тот проявит «понимание и благодарность».
Эффект оказался ошеломляющим. В одну секунду все сомнения Пуассона испарились. Честный, неподкупный французский бюрократ в 1925 году казался подозрительной сказкой — а вот жадный, коррумпированный чиновник, вымогающий откат за закрытый государственный контракт, выглядел абсолютно настоящим. Психология сработала безотказно: Пуассон решил, что перехитрил систему и конкурентов.
В назначенный день сделка была закрыта ровно в три часа пополудни — Люстиг рассчитал время так, чтобы успеть обналичить банковские чеки до закрытия банков в пять часов. В разных источниках итоговая сумма варьируется: наиболее часто упоминается порядка 70 000 франков (включая саму «оплату» и солидную взятку), хотя в других версиях — и даже на легендарной открытке, которую Люстиг якобы позже повесил в камере Алькатраса с надписью «vendue pour 100 000 francs» — фигурируют еще более внушительные суммы.
Тем же вечером Люстиг и его напарник сели на ночной экспресс до Вены. Целый месяц они жили в австрийской столице на широкую ногу, каждое утро скупая свежие парижские газеты в ожидании громогласного скандала на первых полосах.
Но газеты молчали.
Когда Андре Пуассон со своими бумагами наконец осознал, что купил воздух, его охватил не гнев, а парализующий, жгучий стыд. Заявить в полицию значило признаться перед всем Парижем, что тебя, крупного промышленника, надули, продав Эйфелеву башню на металлолом — да еще и за взятку подставному чиновнику. Пуассон проглотил потерю и зарекся говорить об этом даже с друзьями.
И тогда в голове Люстига вспыхнула мысль, граничащая с безумием: раз никто не пожаловался в полицию — почему бы не провернуть этот фокус еще раз?
Спустя несколько месяцев (по некоторым версиям — через год) он действительно вернулся в Париж, снова снял люкс в «Крийоне» и снова разослал фальшивые приглашения новой шестерке торговцев металлом. Люстиг утверждал, что ему удалось довести до финала и вторую сделку, однако историки и журналисты сходятся на более прозаичной и еще более напряженной развязке: на этот раз один из покупателей оказался бдительнее Пуассона, проверил полномочия «заместителя министра» и обратился в полицию. Когда спектакль начал развиваться подозрительно гладко, информатор в последний момент успел шепнуть Люстигу, что в отеле его ждет засада. Не дожидаясь ареста, «граф» бросил чемоданы, рванул в порт и первым же пароходом бежал обратно в Соединенные Штаты.
Игра со смертью: как «граф» обвел вокруг пальца Аль Капоне
В Америке эпохи «сухого закона» Люстиг чувствовал себя как рыба в воде — но простая охота на доверчивых банкиров уже не давала ему прежнего адреналина. В 1926 году он решился на самую опасную ставку в своей жизни: отправился в Чикаго, чтобы обмануть человека, чье имя заставляло дрожать судей, мэров и гангстеров всей страны — самого Аль Капоне.
Попытка обокрасть босса чикагской мафии обычно заканчивалась парой пуль в затылок и бетонными башмаками на дне озера Мичиган. Люстиг прекрасно это знал. Поэтому он не собирался красть деньги Капоне — он собирался продать гангстеру иллюзию собственной кристальной честности.
Представившись респектабельным финансовым дельцом с инсайдерскими связями на бирже, Люстиг добился аудиенции у Капоне и предложил ему верную инвестиционную схему: гангстер вкладывает 50 000 долларов, а Люстиг за два месяца удваивает эту сумму. Обаяние и железное самообладание «графа» подействовали даже на параноидального короля преступного мира. Капоне велел принести пятьдесят тысяч наличными и сухо предупредил, что, если деньги пропадут, Люстигу не спрятаться даже на краю света.
Получив чемодан с деньгами, Виктор сделал нечто совершенно нетипичное для мошенника: он просто положил всю сумму в банковскую ячейку в Чикаго и не притронулся ни к одному центу.
Ровно через два месяца Люстиг сам, без охраны, пришел обратно в штаб-квартиру Капоне. На его лице была написана глубочайшая скорбь джентльмена, потерпевшего сокрушительное фиаско. Он признался, что сделка на бирже рухнула, компания прогорела, а его расчеты подвели. Телохранители Капоне мгновенно потянулись к оружию под пиджаками, а лицо самого босса налилось багровым гневом.
И в эту секунду Люстиг спокойно поставил на стол чемодан, открыл его и выложил перед гангстером все 50 000 долларов до последнего цента. Он объяснил, что чувствует личную ответственность за неудачный совет и, хотя сам потерял на этом всё, считает делом чести вернуть господину Капоне его деньги из собственного кармана.
Аль Капоне онемел. За всю свою жизнь в чикагском аду он видел тысячи лжецов, предателей и подхалимов — но еще никогда не встречал человека, который добровольно вернул бы ему пятьдесят тысяч долларов, признав поражение. Потрясенный «благородством» аристократа, Капоне расхохотался, пожал Люстигу руку и лично отсчитал ему из возвращенной пачки 5 000 долларов — «на бедность и в награду за честность».
Именно эти пять тысяч и были единственной целью Люстига с самого первого дня. Он вышел из логова Капоне живым, богатым — и, как выяснится десятилетие спустя за решеткой Алькатраса, даже завоевал пожизненное уважение мафиози.
| Афера Люстига | Год и место | Главная жертва | Инструмент обмана | Результат |
| «Румынская шкатулка» | 1920-е, США | Банкиры, бизнесмены и даже шериф | Ящик из красного дерева, якобы «копирующий» купюры за 6 часов | Десятки тысяч долларов; жертвы молчали, боясь обвинений в фальшивомонетничестве |
| Продажа Эйфелевой башни | 1925, Париж | Торговец металлоломом Андре Пуассон | Фальшивые бланки министерства, люкс в отеле «Крийон» и вымогательство «взятки» | Около 70 000 франков (по легендам до 100 000); на второй попытке пришлось бежать в США |
| Сделка с Аль Капоне | 1926, Чикаго | Босс чикагской мафии Аль Капоне | «Инвестиция» 50 000 долларов в банковскую ячейку и возврат денег ради репутации | 5 000 долларов «премии за честность» и покровительство Капоне в будущем |
| Сеть фальшивомонетчиков | 1930–1935, США | Федеральная резервная система США | Высококачественные печатные клише химика Уильяма Уоттса | Миллионный масштаб угрозы, предательство любовницы, 20 лет Алькатраса |
Десять заповедей афериста и психология идеального обмана
Виктор Люстиг никогда не считал себя обычным вором. Он презирал грубую силу, никогда не носил оружия (в отличие от гангстеров вроде Джека «Ноги» Даймонда, с которыми ему все же доводилось пересекаться в начале 1930-х) и называл свое ремесло искусством социальной инженерии. За годы странствий он выработал свод правил, вошедший в историю под названием «Десять заповедей афериста».
В них нет ни слова о подделке документов или взломе сейфов — это чистый учебник прикладной психологии:
- Будь терпеливым слушателем. Именно умение слушать, а не умение болтать без умолку приносит мошеннику деньги.
- Никогда не показывай, что тебе скучно. Даже если собеседник час рассказывает о своем пищеварении или породе собак.
- Подожди, пока собеседник выскажет свои политические взгляды — и тут же согласись с ними.
- Дай собеседнику первым раскрыть свои религиозные убеждения — и прими точно такие же.
- Аккуратно намекай на пикантные темы, но никогда не развивай их, если партнер не проявляет живого интереса.
- Никогда не говори о болезнях — кроме случаев, когда того требует особый сценарий.
- Не лезь в чужие личные тайны без спроса — при правильной беседе люди сами выложат тебе всё, что нужно.
- Никогда не хвастайся. Позволь окружающим самим «догадаться» о твоей значимости и богатстве.
- Всегда будь безупречно опрятен. Грязные манжеты разрушают доверие быстрее, чем плохой акцент.
- Никогда не напивайся — пьяный аферист теряет контроль над легендой.
Секрет Люстига был обезоруживающе прост: он никогда не навязывал людям чужие желания. Он лишь подносил им зеркало, в котором они видели самих себя — умнее, хитрее и удачливее всех вокруг. Кроме того, «граф» обладал талантом виртуозного перевоплощения: он возил с собой целый чемодан костюмов и грима и за несколько минут мог превратиться в католического священника, раввина, гостиничного коридорного или носильщика — что позволяло ему спокойно выходить из отеля прямо мимо засады полиции, неся в руках собственный чемодан.
Фальшивые доллары, побег на простынях и «подмастерье продавца»
К началу Великой депрессии 1930-х годов доверчивых миллионеров на океанских лайнерах стало куда меньше. К 1935 году на счету Люстига числилось уже почти сорок арестов по всей Америке, но всякий раз он выскальзывал из рук полиции из-за отсутствия свидетелей или безупречно разыгранных алиби. И именно тогда, почувствовав себя неуязвимым, Люстиг совершил стратегическую ошибку: он изменил своему главному принципу и ввязался в дело, в котором потерпевшим выступал не застенчивый бизнесмен, а само правительство Соединенных Штатов.
Вместе с талантливым химиком и аптекарем из Небраски по имени Уильям Уоттс Люстиг организовал подпольную сеть по производству фальшивых купюр такого пугающе высокого качества, что Секретная служба США забила тревогу: массовый выброс этих «супердолларов» грозил подорвать доверие к американской валюте. Спецагенты охотились за таинственным «Графом» месяцами, но погубила его не полиция — а женщина.
У Люстига была бурная связь с содержательницей подпольного бизнеса Мэй Шайбл (в ряде источников ее называют Билли Мэй), которую он когда-то сам обманул с фальшивыми облигациями, но вернул деньги и очаровал. Узнав весной 1935 года, что неверный любовник изменяет ей с другой женщиной, оскорбленная возлюбленная, пылая ревностью, сделала анонимный звонок федеральным агентам.
На этом снимке момента задержания 1935 года Люстиг — справа, в элегантном светлом двубортном костюме и лихо сдвинутой фетровой шляпе — выглядит скорее как кинозвезда, вышедшая с премьеры, чем как опаснейший преступник, пойманный Секретной службой. Федеральные агенты по бокам от него кажутся гораздо мрачнее своего пленника.
Арест произошел 10 мая 1935 года на одной из улиц Нью-Йорка, когда спецагенты, включая Питера Рубано, узнали его по шраму на щеке и окружили прямо в элегантном пальто с бархатным воротником. В кармане у Люстига нашли ключ от камеры хранения на Таймс-сквер — внутри лежали 51 000 долларов фальшивыми купюрами и печатные клише Уоттса.
Казалось, занавес опустился. Люстига поместили в камеру на третьем этаже Федерального следственного изолятора на Манхэттене, который власти с гордостью называли «неприступным». Суд был назначен на 2 сентября 1935 года.
Но накануне суда, в воскресенье 1 сентября 1935 года, «граф» дал свое последнее великое представление на публике. Перепилив решетку, он связал длинную веревку из тюремных простыней и прямо средь бела дня, в тюремной одежде, начал спускаться по фасаду здания на глазах примерно у сотни прохожих. Чтобы никто не поднял тревогу, Люстиг достал тряпку и, повиснув на веревке, деловито и невозмутимо притворился мойщиком окон. Прохожие смотрели на него с полным равнодушием, приняв беглеца за рабочего. Спрыгнув на тротуар, Виктор вежливо раскланялся перед ошарашенными зрителями и скрылся за углом быстрее оленя. На подушке в его пустой камере ошеломленные надзиратели нашли записку с цитатой из «Отверженных» Виктора Гюго о том, что законы созданы не Богом, а людьми, которым свойственно ошибаться.
Свобода продлилась ровно двадцать семь дней. Агенты прослушивали телефон его бывшей любовницы и 28 сентября 1935 года выследили беглеца в Питтсбурге, когда он садился в автомобиль с водителем возле отеля. Завязалась бешеная погоня длиной в девять кварталов; федералам пришлось пойти на таран и впечатать свою машину в лимузин Люстига, сцепившись колесами среди снопа искр. Когда агенты с пистолетами наперевес рванули дверцу, Виктор спокойно поправил шляпу и произнес с усталой улыбкой: «Ну что ж, парни, вот и я».
На суде в конце 1935 года его подельник Уильям Уоттс пошел на сделку со следствием и сдал «графа» с потрохами. Сам Люстиг не назвал ни одного сообщника, бросив адвокату лишь горькую фразу о том, что хотел убедиться, «действительно ли эта крыса запоет». Приговор был жестким: пятнадцать лет за фальшивомонетничество плюс пять лет за дерзкий побег из-под стражи. Отбывать двадцатилетний срок его отправили в место, откуда уже не спуститься по связанным простыням, — в мрачную островную крепость Алькатрас посреди ледяного залива Сан-Франциско.
На «Скале» европейский аристократ с пятью языками выглядел инопланетянином среди угрюмых убийц и налетчиков. По иронии судьбы там же в те годы отбывал срок за неуплату налогов его старый чикагский «инвестор» Аль Капоне — и, как утверждают биографы, старый гангстер, до конца жизни не догадавшийся о сути того трюка с пятьюдесятью тысячами, взял вежливого «графа» под свою защиту от тюремных громил. А на серой стене камеры Люстига, по легенде, еще долго висела маленькая открытка с изображением Эйфелевой башни.
Десятилетие в сырых, продуваемых океанскими ветрами казематах сломило здоровье человека, привыкшего к люксам «Крийона» и палубам трансатлантических лайнеров. В марте 1947 года у пятидесятисемилетнего Люстига развилась тяжелая пневмония. Его срочно перевели в федеральный тюремный госпиталь в Спрингфилде, штат Миссури, но помощь пришла слишком поздно: 11 марта 1947 года Виктор Люстиг скончался.
Судьба оставила за ним последнюю, почти горькую шутку. Запутав следы десятками фальшивых паспортов, «граф» так и не раскрыл властям свою настоящую личность до конца — в тюремном свидетельстве о смерти он был записан под именем Роберт В. Миллер, а в графе «род занятий» равнодушный клерк вывел слова, которые стали идеальной эпитафией человеку, сумевшему продать символ Франции на металлолом: «подмастерье продавца» (apprentice salesman).
