Украдена для гарема: осколки чужой жизни. Что ждёт девушку, вырванную из родных гор? Если хотите узнать, то приготовьтесь к погружению в осколки чужой судьбы. Ощутите холод стали и жар чужой постели. Понимаете ли вы, каково это — быть украденной? Предупреждаю: читать это непросто.
«Гора не спрашивает, куда её ведут. Она просто стоит. Или падает».
I. Камень
Первое, что она помнит — камень.
Не люди. Не лица. Не слова. Камень. Холодный. Острый. Впивается в спину, в лопатки, в затылок. Она лежит на нём. Лицом вниз. Руки связаны за спиной. Верёвка режет запястья. Кровь? Не знает. Больно. Но не так, как должно быть. Странно. Как будто это не с ней.
Вокруг — голоса. Мужские. Чужие. Они говорят быстро, перебивая друг друга. Смеются. Один говорит: «Хороша. За такую много дадут». Другой: «Молодая. Светлая. Повезло». Третий молчит. Третий — тот, кто держит верёвку.
Она не понимает слов. Не знает языка. Но понимает всё.
Второе, что она помнит — небо.
Она видит его, когда её поднимают. Тащат. Куда-то. Волоком. По камням. По грязи. По чему-то ещё, мягкому. Может, трава. Может, что-то другое. Не смотрит. Смотрит вверх.
Небо. Серое. Низкое. Осеннее. В нём — птицы. Большие. Кружат. Ждут. Чего? Её? Её тела? Или просто — ветра.
Она думала, что умрёт. Здесь. Сейчас. На этом камне. Под этим небом. Но не умерла. Почему? Не знает. Может, Бог. Может, судьба. Может, что-то внутри. Что-то, что сильнее страха. Сильнее боли. Сильнее всего.
Она не умрёт. Она запомнит. Она вернётся.
II. Дом
Аул назывался Кызбурун. «Девичий мыс».
Он стоял на склоне горы — высоко, так высоко, что облака цеплялись за скалы. Дома — из камня и дерева. Крыши — плоские, чтобы зимой не срывало ветром. Улицы — узкие, кривые, как трещины в камне. Люди — немного. Все — свои. Все — знают друг друга. Все — знают всё.
Её отец был кузнецом. Асланбек. Большой. Сильный. С руками, как кувалды. С голосом, как гром. Он ковал железо. Всю жизнь. С утра до ночи. В кузнице, где пахло дымом и раскалённым металлом. Зарема любила там сидеть. Смотреть, как огонь пляшет. Как молот бьёт. Как железо становится чем-то другим. Чем-то полезным. Чем-то нужным.
Мать умерла, когда Зареме было пять. Она не помнит её лица. Только руки. Тёплые. Пахнущие травами. Она собирала травы в горах. Лечила людей. Иногда — спасала. Иногда — нет. Когда она умерла, отец не плакал. Мужчины не плачут. Так учили. Так он учил дочь.
— Не плачь, Зарема. Горы не любят слёз. Горы любят камень.
Она не плакала. Никогда. Даже когда было больно. Даже когда было страшно. Даже сейчас. Когда её увозят. Когда она не знает, куда. Когда она не знает, зачем.
Брат. Темир.
Он был старше неё на три года. Девятнадцать. Высокий. Тонкий. Как тростник. С глазами, как у матери — серыми, глубокими. Он не был похож на отца. Не был сильным. Не был громким. Он был тихим. Мечтательным. Он хотел уехать. В город. Учиться. Стать кем-то. Кем-то другим. Не кузнецом. Не горцем. Кем-то.
— Зарема, — говорил он, — я уеду. В Тифлис. Или в Стамбул. Я буду писать стихи. Или рисовать. Или… не знаю. Что-то. Что-то красивое.
— А я?
— А ты останешься. Будешь ждать. Потом приеду. За тобой. Заберу. Покажу тебе мир.
Он не приехал. Никогда. Его убили в ту ночь. Когда пришли работорговцы. Когда жгли дома. Когда убивали всех, кто сопротивлялся. Он сопротивлялся. Он был тихим. Но не трусом.
Зарема видела, как он упал. Как кровь потекла по его лицу. Как он смотрел на неё. В последний раз. И в его глазах — не боль. Не страх. Что-то другое. Что-то, что она не может назвать. Может, любовь. Может, прощение. Может, надежда.
Беги, — сказал он. — Беги, Зарема. Не смотри. Просто беги.
Она не побежала. Не могла. Ноги не слушались. Руки не слушались. Всё тело — как чужое. Как деревянное. Как мёртвое.
Её схватили. Скрутили. Связали. Потащили. Она смотрела на него. Пока могла. Пока его лицо не исчезло. Пока не осталось только небо. Серое. Низкое. Осеннее.
III. Верёвка
Верёвка. Шершавая. Жжёт.
Её ведут. Куда-то. Долго. По горам. По лесам. По рекам. Она не считает дни. Не может. Они все одинаковые. Серые. Холодные. Бесконечные.
Их — двенадцать. Девушек. Разных. Молодых. Красивых. Все — из разных аулов. Все — украденные. Все — молчат. Никто не плачет. Никто не говорит. Только смотрят. В землю. В небо. В никуда.
Одна — черкешенка. С чёрными глазами. С длинными волосами. Она смотрит на Зарему. Долго. Потом — улыбается. Горько. Одними губами.
— Ты новенькая?
— Да.
— Как зовут?
— Зарема.
— Я — Гюльнар. Из Кабарды. Меня украли месяц назад.
— Куда нас везут?
— В Стамбул. На рынок. Продавать.
— Кому?
— Султану. Или паше. Или кому-то ещё. Какая разница? Всем нужны девушки.
Она замолчала. Смотрела на горы. На небо. На что-то, чего Зарема не видела.
— Ты знаешь, что там?
— Нет.
— Я тоже не знала. Теперь знаю. Это хуже, чем смерть. Это — жизнь. Долгая. Чужая. Без конца.
Она отвернулась. Больше не говорила. Зарема тоже. Смотрела на верёвку. На свои руки. На кровь, которая выступила на запястьях. Красная. Как маки. Как закат. Как всё, что умирает.
IV. Море
Море. Она не знала, что оно такое.
Оно большое. Бесконечное. Серое. Как небо. Как камень. Как всё в этом мире. Оно пахнет солью. И чем-то ещё. Чем-то гнилым. Чем-то мёртвым.
Корабль качается. Её тошнит. Постоянно. Она не может есть. Не может спать. Только лежит. В трюме. На досках. Среди таких же, как она. Среди девушек. Среди теней.
Гюльнар рядом. Она держит её за руку. Гладит по голове. Как мать. Как сестра. Как все, кого у неё не было.
— Потерпи, — шепчет она. — Потерпи, Зарема. Скоро приплывём.
— Куда?
— В ад. Но мы выживем. Мы всегда выживаем. Мы — женщины. Мы умеем.
Она права. Они выживут. Потому что не могут умереть. Потому что смерть — это роскошь. Для тех, у кого есть выбор. У них выбора нет. У них есть только это. Сейчас. Миг. Дыхание.
V. Стамбул
Город. Она никогда не видела такого города.
Он вырастает из воды. Как чудовище. Как сон. Как что-то, чего не должно быть. Купола. Минареты. Стены. Дворцы. Всё это — золотое. Серебряное. Синее. Красное. Всё это — блестит. Светится. Кричит.
Она стоит на палубе. Смотрит. Не может отвести глаз. Это красиво. Так красиво, что больно. Так красиво, что страшно.
— Стамбул, — говорит Гюльнар. — Константинополь. Царьград. Город городов.
— Он живой?
— Что?
— Город. Он живой?
Она смотрит на неё. Долго.
— Да. Он живой. Он дышит. Он пьёт кровь. Как все живые.
Они сходят на берег. Их ведут по улицам. Мимо людей. Мимо домов. Мимо жизни. Люди смотрят на них. Кто-то — с жалостью. Кто-то — с интересом. Кто-то — с безразличием. Они — товар. Они — вещи. Они — ничто.
Их приводят на рынок. Большой. Шумный. Полный людей. Полный криков. Полный запахов. Специи. Пот. Кровь. Дым.
Их ставят в ряд. Как лошадей. Как ковры. Как что-то, что можно купить. Продать. Обменять.
Мужчины ходят. Смотрят. Щупают. Открывают рты. Считают зубы. Как у скота. Как у вещей. Зарема стоит. Не двигается. Не дышит. Смотрит в одну точку. На стену. На камень. На что-то, что не может смотреть на неё.
Она не вещь. Она — Зарема. Дочь Асланбека. Сестра Темира. Она — гора. Она — камень. Она — огонь. Она не сломается. Никогда.
VI. Покупка
Его звали Селим. Главный евнух.
Он был чёрным. Как ночь. Как уголь. Как всё, что сгорело. Высоким. Худым. С лицом, которое ничего не выражало. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
Он ходил между ними. Долго. Медленно. Смотрел. Не трогал. Не щупал. Просто смотрел. В глаза. В лицо. В душу.
Он остановился перед Заремой. Долго молчал.
— Как зовут?
— Зарема.
— Откуда?
— Из Кызбуруна.
— Где это?
— Кавказ. Горы.
Он кивнул. Не улыбнулся. Не нахмурился. Просто кивнул.
— Ты умеешь читать?
— Да.
— Писать?
— Да.
— Танцевать? Петь? Играть на чём-нибудь?
— Нет.
Он замолчал. Смотрел на неё. Долго. Потом — повернулся к торговцу.
— Эту. Беру.
— Она дорогая. Кавказская. Светлая.
— Я знаю. Беру.
Он заплатил. Много. Она не видела сколько. Просто — мешочек. Золото. Блеск. Кровь.
Её увели. Куда-то. В другой мир. В другую жизнь. Гюльнар осталась. Зарема обернулась. Посмотрела на неё. В последний раз. Она улыбнулась. Горько. Одними губами.
— Прощай, Зарема.
— Прощай.
Больше она её не видела. Никогда.
VII. Гарем
Гарем — это не место. Это — мир.
Он огромный. Бесконечный. Как лабиринт. Коридоры. Переходы. Лестницы. Комнаты. Сады. Фонтаны. Всё это — внутри. За стенами. За решётками. За замками.
Её приводят в комнату. Маленькую. С окном. Зарешёченным. С кроватью. С столом. С кувшином. Со всем, что нужно. И ничего, что хочется.
— Здесь будешь жить, — говорит Селим. — Учись. Смотри. Слушай. Молчи. Если повезёт — выживешь.
— А если нет?
— Тогда — нет.
Он уходит. Она остаётся. Одна. В комнате. В мире. В жизни. Которая не её. Которая никогда не будет её.
Она подходит к окну. Смотрит. За ним — Босфор. Вода. Чайки. Корабли. Жизнь. Которая идёт. Мимо. Без неё.
Она вернётся. Она обещает. Она вернётся.
VIII. Уроки
Учиться. Всю жизнь. Каждый день.
Турецкий. Арабский. Персидский. Коран. Этикет. Музыка. Танцы. Всё, что должна знать наложница. Всё, что делает её ценной. Всё, что делает её вещью.
Учителя — старые. Строгие. Безжалостные. Они бьют по рукам. По спине. По лицу. За каждую ошибку. За каждое слово. За каждый вздох.
— Ты не стараешься, — говорит учительница. — Ты не хочешь.
— Хочу.
— Врёшь. Я вижу. Ты думаешь о чём-то другом. О доме. О горах. О свободе. Забудь. Здесь нет дома. Нет гор. Нет свободы. Здесь есть только султан. И ты. И твой долг.
Она молчит. Смотрит в пол. Считает камни. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Пока учительница не уходит. Пока не остаётся одна. Пока не может дышать. Свободно. Хотя бы минуту.
Язык. Турецкий. Он трудный. Слова — как камни. Тяжёлые. Острые. Не хотят ложиться в рот. Не хотят выходить. Но она учится. Каждый день. Каждую ночь. Во сне. Наяву.
Она говорит с собой. По-турецки. Чтобы привыкнуть. Чтобы не бояться.
— Бен Зарема. — Я — Зарема.
— Бен Кавказлы. — Я — кавказка.
— Бен… бен… — Она не знает, кто она. Больше не знает.
IX. Гюльнар
Она появилась через три месяца.
Зарема шла по коридору. С кувшином. С водой. Для учительницы. И увидела её. В толпе. Среди других. Среди наложниц. Она шла. Медленно. Как всегда. Смотрела в пол.
— Гюльнар?
Она подняла голову. Посмотрела на неё. Долго. Потом — улыбнулась. Впервые. По-настоящему.
— Зарема?
— Ты здесь?
— Здесь. Меня купили. Неделю назад. Для султана.
— Для султана?
— Да. Он выбирает. Каждую неделю. Новых. Молодых. Красивых. Я — следующая.
Она замолчала. Смотрела на неё. В её глазах — что-то. Что-то, чего Зарема не видела раньше. Страх. Настоящий. Не тот, что был раньше. Другой.
— Ты знаешь, что он делает? С теми, кого выбирает?
— Нет.
— Никто не знает. Потому что те, кого он выбирает, — исчезают. Навсегда. Никто не возвращается. Никто не говорит. Никто не помнит.
— Может, они счастливы?
— Может. А может — нет. Может, они мертвы. Может, они в подвале. Может, они — призраки. Никто не знает. Никто не хочет знать.
Она взяла Зарему за руку. Сжала. Крепко.
— Если тебя выберет — беги. Не думай. Не бойся. Просто беги.
— Куда?
— Не знаю. Куда угодно. Только не оставайся. Не оставайся с ним.
Она ушла. Зарема осталась. Смотрела ей вслед. Долго. Пока не исчезла. Пока не осталась только тишина. Только страх. Только что-то ещё. Что-то, что она не могла назвать.
X. Ночь
Он пришёл ночью. Она спала или не спала — не помнит. Помнит лишь свет свечи в темноте и его шаги. Медленные, тяжёлые. Его шаги.
— Проснись, — раздался голос.
Она открыла глаза. У постели стоял он — большой, тёмный, как тень. Как смерть. Как всё, чего она боялась.
— Встань, — приказал он.
Она встала. Ноги дрожали, но она держалась. Смотрела прямо, не отводя глаз.
— Ты знаешь, кто я? — спросил он.
— Султан, — ответила она.
— Нет, — покачал он головой. — Я Абдул-Хамид. Человек. Такой же, как ты, только с короной.
Он подошёл ближе, и она почувствовала его запах — сандал и что-то горькое, чужое.
— Ты боишься? — спросил он.
— Нет, — ответила она.
— Врёшь, — усмехнулся он.
— Ну да, вру, — согласилась она.
Он рассмеялся тихо, горько.
— Все врут, все боятся. Все чего-то хотят. А ты? Чего хочешь ты?
— Свободы, — ответила она.
Он замолчал и долго смотрел на неё без выражения. Потом отвернулся.
— Свобода — это ложь, — сказал он. — Её нет. Ни для кого. Даже для меня. Я султан, но я раб. Раб империи, долга, страха. Я никогда не был свободен и никогда не буду.
Он ушёл, не сказав больше ни слова. Оставил её одну в темноте, со свечой и мыслями, которые она не могла понять.
Почему он не взял её? Почему не сделал то, что делают все? Почему он другой? Ответа не было. Только тишина, свеча и бесконечная ночь.
XI. Стена
Она нашла её случайно.
В дальнем конце гарема. За старой дверью. За заброшенной комнатой. За слоем пыли. Стена. Каменная. Древняя. С надписями. На разных языках. На разных алфавитах. На разных жизнях.
Она провела рукой. По камню. По буквам. По чему-то. И почувствовала. Всё. Сразу. Боль. Страх. Отчаяние. И — любовь. Огромную. Тёплую. Чью-то. Чужую. Но её.
«Я была здесь. Я любила. Я страдала. Я жила. Помни меня. Кто бы ты ни была. Помни».
Она заплакала. Впервые. За все месяцы. За все годы. За всё. Слёзы текли по щекам. Горячие. Солёные. Живые.
Она нашла камень. Острый. И начала писать. На стене. Рядом с другими. Своё. Своё имя. Свою боль. Свою жизнь.
«Зарема. Кызбурун. 1782. Я вернусь. Или умру. Но я не забуду. Никогда».
Она писала долго. Пока не стёрла пальцы. Пока не кончились слёзы. Пока не стало легче. Немного. Чуть-чуть. Но легче.
XII. Гора
Она закрывает глаза. И видит гору.
Кызбурун. Дом. Кузница. Отец. Молот. Огонь. Всё это — там. Далеко. За морями. За годами. За жизнями. Но оно есть. Оно живёт. В ней. В памяти. В крови.
Она слышит голос отца. Громкий. Как гром.
— Не плачь, Зарема. Горы не любят слёз.
Она не плачет. Она никогда не плачет. Она — гора. Она — камень. Она — огонь.
Она вернётся. Она обещает. Она вернётся.
Стена помнит. Камень помнит. Она помнит.
Она — Зарема. Дочь Асланбека. Сестра Темира. Она — из Кызбуруна. Она — с гор. Она — не вещь. Она — не наложница. Она — не рабыня.
Она — та, кто вернётся.
Или та, кто умрёт. Но не сдастся.
Никогда.
XIII. Побег
Первый раз — через три года. Зимой.
Она знала план. Знала каждый шаг. Каждую дверь. Каждый коридор. Каждого стража. Знала, когда меняются. Когда спят. Когда едят. Всё. Всё, что нужно.
Ночь была тёмная. Безлунная. Она вышла из комнаты. Тихо. Босиком. В руках — узел. Немногое. Платок. Кусок хлеба. Нож. Украденный. Острый.
Она шла по коридорам. Мимо спящих. Мимо теней. Мимо жизни. Сердце колотилось. Громко. Как барабан. Как гроза. Как всё, что не может быть тихим.
Она дошла до стены. До старой двери. За ней — выход. Свобода. Жизнь. Всё, чего она хотела. Всё, чего она ждала. Всё, что было так близко.
Она открыла дверь. И увидела его.
Селим. Главный евнух. Стоял. Ждал. Как будто знал. Как будто всегда знал.
— Куда собралась?
Она молчала. Смотрела на него. В его глаза. В его лицо. В его душу. И не видела там ничего. Ни злобы. Ни жалости. Ничего.
— Я знал, что ты придёшь. Все приходят. Рано или поздно. Все пытаются. Все хотят. Но никто не может.
— Почему?
— Потому что стены — это не камень. Стены — это люди. А людей нельзя обойти. Их можно только… — он замолчал. — Убить. Или полюбить. У тебя не хватит сил ни на то, ни на другое.
Он взял её за руку. Отвёл обратно. В комнату. Закрыл дверь. Не сказал больше ничего. Не наказал. Не ударил. Не убил. Просто — оставил. Одну. С мыслью. С болью. С чем-то, что было хуже смерти.
Почему он не убил её? Почему не рассказал? Почему не сделал ничего?
Она не знала. Не понимала. Но что-то внутри — что-то, что она считала мёртвым — начало шевелиться. Медленно. Болезненно. Живое.
XIV. Слово
Он начал приходить. Каждую ночь.
Не для того, о чём думали другие. Не для того, чего боялась она. Он приходил. Садился. Смотрел. Говорил. Обо всём. О жизни. О смерти. О страхе. О пустоте.
— Ты знаешь, почему я здесь? — спросил он однажды.
— Нет.
— Потому что меня продали. Как тебя. В двенадцать лет. Из Абиссинии. Меня оскопили. Продали. Привезли сюда. Я прошёл через пять султанов. Пять. И всех пережил.
Он замолчал. Смотрел на свечу. На огонь. На что-то, чего она не видела.
— Я видел всё. Рождение. Смерть. Любовь. Предательство. Я видел, как женщины становились султаншами. И как их душили шёлковым шнуром. Я видел, как детей убивали, чтобы не было конкурентов. Я видел, как любовь превращалась в ненависть. И наоборот.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Потому что ты — как я. Ты — чужая. Ты — одна. Ты — та, кто не сдастся. Я вижу это. В твоих глазах. В твоём молчании. В твоём камне.
Он встал. Пошёл к двери. У двери обернулся.
— Ты не сдашься. Я знаю. Я тоже не сдался. Пять султанов. Пять жизней. И я всё ещё здесь. Всё ещё дышу. Всё ещё помню.
Он ушёл. Она осталась. Смотрела на свечу. На огонь. На что-то, что начало меняться. Внутри. Медленно. Болезненно. Живое.
XV. Письмо
Она написала его ночью. При свече. Дрожащей рукой.
«Отец. Я жива. Я в Стамбуле. В гареме. Я не знаю, дойдёт ли это письмо. Я не знаю, прочтёшь ли ты его. Я не знаю, жив ли ты. Но я пишу. Потому что должна.
Я помню всё. Горы. Дом. Кузницу. Твой голос. Твои руки. Твоё молчание. Я помню Темира. Помню, как он упал. Помню, как он сказал: «Беги». Я не побежала. Не могла.
Я не плачу. Ты учил меня не плакать. Горы не любят слёз. Я — гора. Я — камень. Я — огонь.
Я вернусь. Я обещаю. Я вернусь. Или умру. Но я не забуду. Никогда.
Твоя дочь. Зарема».
Она сложила письмо. Положила в конверт. Спрятала. Под подушку. Где никто не найдёт. Где оно пролежит. Годы. Десятилетия. Века.
Она не отправила его. Не могла. Не знала как. Не знала, дойдёт ли. Не знала, жив ли он. Но она написала. И этого было достаточно. Пока.
XVI. Осень
Осень. Опять. Как тогда. Как в тот день. Когда её украли.
Она стоит у окна. Смотрит на Босфор. Вода серая. Тяжёлая. Как свинец. Чайки кричат. Резко. Пронзительно. Как тогда. Как всегда.
Она думает о доме. О горах. О небе. О камне. Обо всём, что было. И никогда не будет. Она думает о Темире. О его глазах. О его голосе. О его последнем слове. Беги. Она не побежала. Но она живёт. Назло. Назло всем. Назло смерти. Назло времени.
Она — Зарема. Дочь Асланбека. Сестра Темира. Она — из Кызбуруна. Она — с гор.
Она вернётся. Она обещает. Она вернётся.
Но она не вернулась.
Годы шли. Она старела. Она училась. Она выживала. Она стала другой. Кем-то, кого не знала. Кем-то, кем не хотела быть.
Она так и не увидела гор. Не увидела отца. Не увидела Темира. Не увидела ничего, кроме этих стен. Кроме этого гарема. Кроме этой жизни.
Она умерла в 1842 году. В возрасте семидесяти шести лет. В Стамбуле. В гареме. Одна. Никто не плакал. Никто не помнил. Никто не знал.
Только стена. Только камень. Только буквы. Которые она написала. Которые остались. Которые ждут. Кого-то. Кто прочтёт. Кто услышит. Кто вспомнит.
«Зарема. Кызбурун. 1782. Я вернусь. Или умру. Но я не забуду. Никогда».
Она не вернулась. Но она не забыла.
