Капли стучали по жестяному козырьку, напоминая картечь. Этот ритм невозможно было спутать ни с чем. Гримаса на лице застыла где-то посередине между весельем и ужасом, но никому из тех, кто стоял напротив, сейчас не было смешно. В помещении старого склада пахло сыростью, перегоревшим порохом и дешевым лосьоном после бритья. Люди в дорогих, но изрядно помятых костюмах жались друг к другу, словно стадо овец, загнанное в угол голодным волком. Волк, одетый в лиловый пиджак, сидел прямо на шатком столе, болтая ногой и разглядывая свои ногти, покрытые облупившимся лаком. Окружающий полумрак разрывала лишь одинокая лампа, висящая на перебитом проводе, она раскачивалась, тени плясали по стенам, превращая происходящее в театр абсурда.
Босс мафиозной группировки, грузный мужчина с задыхающимся голосом, тщетно пытался сохранить контроль над ситуацией. Это было смешно, по-настоящему смешно. Джокер улыбнулся шире. Его правая рука скользнула к карману жилета, заставив сидящих на корточках людей синхронно вздрогнуть. Но вместо оружия он достал изогнутый нож с перламутровой рукояткой и лениво начал чистить им под ногтем большого пальца. Искра, пробежавшая по лезвию, отразилась в его глазах, в которых, казалось, не было дна, лишь бесконечная, беззвездная тьма, приправленная хитрым прищуром.
— Вы все задаете один и тот же вопрос, — его голос прошелестел, словно осенние листья по асфальту, перекрывая мерный гул дождя. Он склонил голову набок, изображая крайнюю степень заинтересованности, в то время как его взгляд оставался холодным и цепким. — «Кто ты такой?» «Чего ты хочешь?» «Почему ты это делаешь?» Скука. Смертельная, удушающая скука. Все вы, такие правильные, такие серьезные, думающие, что мир вращается вокруг ваших бумажников и кредитных ставок.
Он спрыгнул со стола, приземлившись почти бесшумно, что было ненормально для человека его комплекции. Подошвы его туфель были изношены почти до дыр, но шаг оставался скользящим, как у хищника. Он подошел к одному из бандитов, молодому парню с итальянскими корнями, который осмелился поднять глаза. Перламутровая рукоятка мягко прошлась по небритой щеке пленника, оставляя на коже ощущение ледяного холода. Тот инстинктивно отшатнулся, но спиной уперся в бетонный столб. Бежать было некуда.
— Нет, нет, нет. Не нужно бояться. Пока что, — ухмылка исказила шрамы, рассекающие его щеки, превращая улыбку в подобие жуткой трещины на фарфоровой маске. — Вы хотите познакомиться поближе? Я тоже. Я обожаю долгие задушевные разговоры. Они помогают навести мосты. Или сжечь их дотла. Смотря какая карта ляжет.
Он сделал шаг назад, раскинув руки в стороны, словно конферансье, объявляющий гвоздь программы. Плащ колыхнулся за его спиной, словно темная аура, питающаяся страхом окружающих.
— Вы смотрите на меня и пытаетесь понять логику. В этом ваша главная ошибка, джентльмены. Вы ищете систему там, где царит хаос. Вы думаете, я пришел отомстить за сделку, которая пошла не так? Или, может быть, из-за того куска земли в порту, который вы отжали у «двуликих»? Ах, извините, я не должен был упоминать твоего бывшего босса, — он картинно прикрыл рот ладонью, подмигнув главарю. — Это было бестактно.
Грузный мужчина побагровел. Пот градом катился по его вискам, размывая дорожки от неудачной пластической операции.
— Нам нечего делить, — прохрипел криминальный авторитет, пытаясь вернуть себе инициативу. — Ты — псих. Мы — бизнесмены. Каждый занимается своим делом. Назови цену.
— Бизнесмены! Ну конечно, как я сразу не догадался. Вы торгуете страхом, смертью и наркотиками, но делаете это в строгих костюмах и с налоговыми декларациями. А я торгую… вдохновением без костюма. У нас разный дресс-код, — лезвие ножа снова блеснуло в свете качающейся лампы. — Дело не в деньгах. Это вопрос момента. Вопроса, который я хочу вам задать, а заодно и себе. Хотите услышать историю?
Вопрос повис в воздухе. Никто не осмелился ответить, лишь электрический генератор за стеной взвыл на высокой частоте, словно подпевая безумию. Джокер воспринял молчание как согласие. Он любил разговаривать со зрителями, даже если зрители были скованы ужасом и молили всех святых, чтобы эта ночь закончилась пробуждением.
Он сел на перевернутый ящик, закинув ногу на ногу и пристроив нож на колене. Складские стены, покрытые граффити десятилетней давности, казалось, сжимались, создавая камерную атмосферу исповедальни. Но вместо священника в кабинке сидел демон.
— Вы когда-нибудь просыпались посреди ночи с ощущением, что ваше лицо — это просто неудачная шутка природы? Нет, вряд ли. У вас слишком толстая кожа, чтобы чувствовать такие тонкости. Но был один день… или ночь? Я не помню. Время — такая смешная штука, его придумали, чтобы часы не тикали просто так.
Джокер замолчал, его взгляд остекленел на мгновение, ныряя в прошлое, которое он переписывал столько раз, что, вероятно, сам перестал отличать ложь от реальности. Окружающие видели лишь паузу в монологе маньяка, но на самом деле это была перезагрузка сцены. В его голове крутился калейдоскоп из разбитых зеркал — каждое отражение показывало разную историю одного и того же лица.
— Представьте себе человека. Маленького, жалкого, ведомого. Он думает, что может контролировать свою жизнь, что если будет делать всё правильно — ходить на работу, улыбаться на совещаниях, приносить домой дерьмовый кофе без кофеина, — то жизнь ответит ему взаимностью. Глупец. Этот комедиант верил в правила. Только реальность — самый жестокий стендап-комик, и панчлайн всегда бьет прямо по лицу.
Он резко повернулся к молодому итальянцу и схватил его за подбородок, сжав челюсти с такой силой, что тот взвизгнул.
— Ты любишь свою жену? — прошипел Джокер прямо в лицо жертве. — Не ври мне, я чувствую запах лжи. Он пахнет лавандой и страхом. Ты любишь её… о, это очевидно. У тебя на руке кольцо, простое, дешевое, значит, ты помнишь время, когда ты был никем и она выбрала тебя. Умилительно. Так вот, у того парня из байки тоже была жена. Красивая, как утренний Готэм до того, как выхлопные газы превратят небо в бомжатник. И она была беременна.
Отпустив пленника, он отступил обратно к центру освещенного пятна, словно актер, ловящий софит.
— Случились финансовые трудности. Смешное слово, правда? «Трудности». Как будто речь идет о запоре, а не о том, что тебе нечем платить за жилье, и выселение стучится в дверь быстрее, чем сердце твоей нервной супруги. Наш “герой” запаниковал. Он решил, что есть короткий путь. Быстрый. Всего одно маленькое грязное дело, пара часов позора — и пухлый конверт спасет его семью. Они согласились помочь. Два ублюдка в масках. Им нужен был третий, отмычка, «шестерка», которая поведет их через проходные старого химзавода, где он работал техником. «Просто проведи нас, — сказали они. — Никто не пострадает. Мы просто позаимствуем немного химикатов у корпорации. Эти богатые ублюдки даже не заметят пропажи».
Джокер сделал паузу, облизнув губы. Шрамы натянулись, из-за чего левый глаз начал слезиться. Одна слеза скатилась по белой краске, проложив тонкую дорожку, обнажая кусочек воспаленной, розовой плоти. Это было отвратительно и завораживающе одновременно.
— Вы все сейчас подумали: «О, сейчас он расскажет, как его предали». Вам, людишкам, свойственно искать причину. Травму. Вы хотите понять, почему в детстве сломалась игрушка. Но что, если я скажу вам, что не было никакого предательства? Что всё прошло идеально? Мы вошли туда в ночь с пятницы на субботу. Охранник спал, системы были отключены из-за ремонта. Мы набрали столько добра, что хватило бы на домик у моря. Никаких сигнализаций, никаких выстрелов, ничего. Гладкое, блестящее, красивое преступление.
Он начал смеяться. Низко, гортанно, неестественно.
— Идиллия кончилась, когда на обратном пути мой сообщник снял маску. Не для того, чтобы застрелить меня. Не для того, чтобы обмануть. Ему просто стало жарко. И он улыбнулся. Знаете, такая обычная, добрая улыбка сытого кота. И в эту секунду я понял… О, это было озарение! Я понял, что всё это не имеет гребаного смысла!
Он вскочил с ящика, и тот с грохотом отлетел в стену. Мафиози дружно дернулись, кто-то вжал голову в плечи.
— С женой или без жены, с деньгами или без — мир всегда будет таким: один ублюдок, которому жарко в маске, грабит другого ублюдка, которому холодно без денег. И в этом нет ни трагедии, ни морали. В этом есть только нелепый, ослепительный анекдот. Я стоял в луже кислоты, которую мы нечаянно разбили, моё лицо начинало гореть, а я смеялся. Я смеялся над тем, как серьезно я воспринимал свою никчемную жизнь еще минуту назад.
— Шрамы, — прошептал он, наклоняясь к тянущимся к нему лицам, словно выдавал самый большой секрет вселенной, — не от пули. Не от несчастного случая. Не от отца-алкоголика, кстати, это была бы самая любимая версия ваших газет. Нет. Я сам их сделал. Сразу после того, как химия сделала свое дело. Понимаете, когда кожа сходит лоскутами, а нервные окончания кричат в агонии, единственный способ не сойти с ума от боли — это сделать её своей. Контролировать её. Если лицо превращается в маску — это нужно возглавить. Я взял осколок зеркала… или стекла, не помню, там было много блестящего хлама… и закончил работу хирурга. Я нарисовал себе улыбку, которая никогда не исчезнет. Я показал миру его истинное лицо, отраженное в моем.
В его словах была страшная, гипнотическая убедительность. Он не жаловался. Он не требовал жалости. Он декларировал философию, от которой у окружающих стыла кровь в жилах, потому что в глубине души каждый боялся, что, посмотрев в бездну достаточно долго, он увидит там именно эту логику, а не привычный моральный кодекс.
Главарь, почувствовав, что монолог подходит к своему пику, а значит, вскоре последует развязка, решил действовать. Его рука скользнула к потайному карману. Там лежал маленький пистолет, «вальтер» с серебряной гравировкой. Он был старым волком, видел всякое, и считал, что любое промедление играет против жертвы.
— Значит, ты просто чокнутый клоун с семейной драмой, — выплюнул мафиози, сжимая рукоятку под пиджаком. — Философ, блин. Слушай сюда, грим на твоем лице не скрывает того факта, что ты просто дешевка. Ты никто. У тебя нет банды, нет территории. Ты — ошибка пластической хирургии, возомнившая себя вершителем судеб. А теперь вали с дороги, пока я не проделал тебе вторую улыбку на затылке.
На мгновение в помещении воцарилась тишина. Даже дождь за окном, казалось, притих, наслаждаясь моментом.
Джокер не взбесился. Он не закричал. Он просто замер. Его голова медленно, как у рептилии, повернулась к говорившему. В глазах зажглись безумные огоньки, словно прожекторы в перегоревшей гирлянде.
— Территория? Банда? — он говорил почти шепотом, но этот шепот разносился по каждому углу огромного склада. — Ты действительно такой старомодный? Я веду беседу о свободе. О освобождении от оков здравомыслия, которые заставляли того жалкого стендапера платить налоги и бояться штрафов за парковку. А ты говоришь мне о территории. Ты только что доказал мою правоту. Ты — это я в прошлом. Серьезный. Глупый. Привязанный к вещам. Давай-ка я тебя раскрепощу.
Больше не было никаких предупреждений. Движение было молниеносным. Главарь начал выхватывать пистолет, но Джокер, который только что стоял, словно статуя, внезапно ожил. Это был не человеческий рывок, а смазанное движение хищной твари. Перламутровый нож со свистом рассек воздух, но не для того, чтобы убить. Убийство было бы слишком простым финалом для этой пьесы. Лезвие вошло в плечо босса, пригвоздив руку вместе с зажатым пистолетом к деревянной балке позади него. Мафиози взвыл от адской боли, пистолет с грохотом выпал на бетонный пол.
— Не смей прерывать кульминацию, — прошипел Клоун-Принц Преступного Мира прямо в искаженное ужасом лицо врага. — Ты спросил про шрамы. Ты их получишь. Сейчас у тебя будет точно такая же история, но, боюсь, у тебя не хватит чувства юмора, чтобы ею насладиться.
Джокер выдернул нож из раны, заставив грузного мужчину рухнуть на колени в лужу собственной крови, смешанной с грязной водой, натекшей с крыши. Остальные бандиты в ужасе смотрели на происходящее, парализованные звериной жестокостью, исходившей от человека в фиолетовом костюме.
Теперь он обращался ко всем сразу, его голос вибрировал от переполнявшей его энергии.
— Вы все спрашиваете: «Откуда шрамы?» Как будто это знание даст вам иммунитет. Как будто, узнав географию порезов, вы сможете избежать моих когтей. Это иллюзия! Контроль — это шутка. Вот смотрите, — он показал им испачканный в крови нож. — Этот инструмент создал когда-то улыбку на моем лице. Но дело не в инструменте. Дело не в кислотной ванне, не в плохой работе и даже не в злодеях. Дело в правде, которую Готэм отказывается признавать.
Он начал расхаживать перед ними, словно лектор в Оксфорде, читающий доклад о природе смеха.
— Люди спрашивают меня про шрамы, потому что боятся стать мной. Они смотрят в зеркало по утрам, видят там морщины, прыщи, мешки под глазами и думают: «Я в порядке. Я адекватен». Но стоит им сорвать пластырь с коленки или порезаться при бритье, как ими овладевает паника. Потому что плоть разошлась, и оттуда, из кровавой тьмы, выглянуло всё то дерьмо, что они прячут. Внутри вас всех — тот же хаос, что и во мне. Просто ваша упаковка пока цела. Я же решил не врать. Я снял эту упаковку сам, натянул вместо неё самую честную улыбку в истории и начал жить в кайф. Я не преступник в вашем понимании. Я — вестник. Я показываю людям, что плотины, которые они строят вокруг своего рассудка, сделаны из мокрого картона. Достаточно одного плохого дня, одного толчка, одного неудачного переулка — и любой из вас станет мной. Вы будете сидеть в подворотне, смотреть на догорающий город и смеяться, потому что наконец поймете, как смешно вы жили раньше.
Он остановился перед самым молодым из них, тем самым, у кого было дешевое обручальное кольцо. Парень дрожал, не в силах отвести взгляд от безумных глаз напротив.
— Хочешь проверить? — ласково спросил Джокер. — Я не буду тебя резать. Я просто предлагаю тебе выбор. Вон там, на выходе, ждет машина. В ней сидит твоя прелестная женушка, которую мои ребята очень вежливо пригласили покататься. Она пока еще жива. И снаружи этого склада стоит еще одна машина с распахнутыми дверями, полная денег, которые эти скряги, — он мотнул головой в сторону истекающего кровью главаря, — прятали от налоговой. Ты можешь выйти отсюда, взять ключи от фургона с деньгами и уехать. Твоя жена погибнет. Или ты можешь выйти и спасти жену, но денег ты не получишь. Что выберешь? Только быстро, время тикает.
Парень побледнел. По его лицу потекли беззвучные слезы. Он открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на берег. В его глазах боролись жадность, любовь, страх и омерзение к самому себе. Джокер смотрел на него, как на лабораторную мышь в лабиринте. Вот она, истинная кульминация. Именно в такие моменты маска приличного общества трескалась. Парень уже не думал о шрамах Джокера, он думал о своем спасении и о хрусте купюр.
— О, ты колеблешься! — восхищенно воскликнул Клоун-Принц, хлопая в ладоши. — Ты не бросился сломя голову спасать ту, кого «любишь». Ты обдумываешь, сколько стоят её похороны! Вот они, шрамы твоей души. Они гораздо уродливее моих, приятель. Мои хотя бы видно сразу, а твои спрятаны за милыми ямочками на щеках.
Он присел на корточки перед плачущим парнем, сочувственно (или издевательски?) похлопал его по спине и вложил в ладонь ключи от машины с женой.
— Я пошутил. Там никого нет. Она дома, смотрит какую-нибудь слезливую мелодраму. Но это выражение лица… оно бесценно. Ты только что продал ее в своей голове. Добро пожаловать в клуб. — Джокер поднялся, убирая нож в карман. — Так что в следующий раз, когда в газетах напишут «Сбежавший псих Джокер убил столько-то людей», вы будете знать, что я никого не убиваю. Я просто провожу собеседования на должность нормального человека. И все проваливают тест. Все без исключения.
Он направился к выходу. Дождь почти стих, лишь редкие капли разбивались о ржавый навес. Его фигура, подсвеченная сзади мигающей лампой, казалась пришельцем из другого измерения. Охранники-мафиози уже не смотрели на него со злобой. Они смотрели со сломленной, изувеченной покорностью. Он сломал их не болью, а осознанием того, что монстр прав. У двери он остановился и бросил последний взгляд через плечо.
— Откуда у меня эти шрамы? — повторил он вопрос, который так и не был задан вслух напрямую, но висел в воздухе. — Это моя личная шутка. Но, в отличие от вас, я умею смеяться над собой. Попробуйте как-нибудь. Это освобождает.
Звук его шагов эхом разносился по пустому цеху, постепенно затихая. Раскачивающаяся лампа наконец-то погасла, погрузив израненных морально и физически людей в полную, кромешную тьму, где единственным звуком были всхлипы и медленное, тяжелое капанье крови на ржавый металл. Казалось, что сам воздух Готэма пропитался этой историей, и теперь каждый раз, когда кто-то слышал смех в подворотне, он невольно задавал себе не тот вопрос, который был на обложках газет. Он спрашивал себя, что скрывает его собственная кожа…
