Говорят, художники видят мир иначе. Для Лики мир был не просто цветным — он был звучащим. Это редкое явление, когда чувства переплетаются, делало её существование невыносимо громким. Чужой смех рассыпался перед её глазами оранжевыми искрами, гнев начальника давил удушливым багровым маревом, а ложь всегда имела кислый запах болотной тины и мерзкий фиолетовый оттенок.
Лика ненавидела этот дар. Она пряталась в библиотеках, потому что книги пахли только бумагой и временем. Она рисовала свои галлюцинации-ощущения, пытаясь выплеснуть шум на холст, но картины получались слишком честными, и люди отворачивались от них, чувствуя себя раздетыми.
Она переехала в старый дом у моря, чтобы слушать только серый шум волн и крики чаек. Ей казалось, что любовь для неё невозможна. Влюбиться — значит добровольно нырнуть в радужный водопад чужих гормонов, захлебнуться чужой аурой и сойти с ума от какофонии. Ей нужна была тишина.
Кирилл поселился по соседству в начале мая. Он был высоким, немного сутулым и абсолютно бесцветным. Когда он впервые заговорил с ней, протягивая упавший этюдник, Лика замерла. Она ожидала привычного удара — звука его голоса, окрашенного в спектр его настроения. Но не произошло ничего. Воздух вокруг Кирилла был прозрачным и беззвучным, как выключенный телевизор.
Это было чудо. Впервые в жизни рядом с человеком она чувствовала не шум, а пустоту. Вакуум. Блаженное ничто.
Они стали проводить время вместе. Лика вглядывалась в его лицо, пытаясь уловить хоть оттенок фальши или тайного желания, но видела только спокойную гладь. Он говорил мало, в основном слушал шум прибоя и пил чай. Она впервые чувствовала себя нормальной. Она решила, что это и есть та самая «тихая гавань».
— Я тебя совсем не слышу, — призналась она однажды на закате, когда небо окрасилось в цвет её спокойствия — персиковый. — Ты даже не представляешь, какой это подарок.
Кирилл лишь пожал плечами и улыбнулся краешком губ. Улыбка тоже была бесцветной.
Лика убедила себя, что это и есть любовь. Любовь-отдых. Любовь-убежище. Но чем дольше длилась эта тишина, тем громче в груди разрасталась странная тревога. Она ловила себя на том, что пытается разозлить его, рассмешить, спровоцировать хоть на какую-то реакцию. Она рассказывала трагические истории из прошлого — в ответ была лишь ровная, серая тишина. Она готовила невероятно острые блюда — он ел, благодаря, но вкус его благодарности оставался дистиллированной водой.
Однажды ночью, когда шторм ломал ветки старого сада, в доме погас свет. Лика, испугавшись, бросилась к нему в комнату. Она надеялась увидеть вспышку тревоги, огонек желания защитить, что угодно. Но даже во тьме, спотыкаясь о порог, она не услышала ничего. Тишина звенела в ушах.
И тогда Лика поняла страшную вещь. То, что она принимала за спокойствие и силу, было не даром. Это была глухота. Глухота души.
Её синестезия была не проклятием, а сверхчувствительным прибором ночного видения. А Кирилл просто не излучал ничего, потому что внутри него было выключено электричество. Он не был тихой гаванью — он был мертвым штилем, в котором парус никогда не наполнится ветром.
Она стояла в темноте, чувствуя, как по щекам текут слезы. И вдруг мир взорвался.
Это была симфония.
От удара его сердца — а она вдруг отчетливо услышала, как бьется его сердце, — разошлись круги глубокого синего цвета, цвета океанской бездны. Его молчание было не пустым. Оно было набито битым стеклом невысказанных слов, страхом быть неправильно понятым, титаническим усилием сдерживать внутри себя вулкан. Он не был бесцветным — он был черным, как космос, в котором прячутся невидимые квазары.
— Ты плачешь, — сказал он хрипло, и его голос наконец-то обрел краску. Это был цвет запекшейся крови и ржавчины, цвет старой, запертой на замок боли. — Я думал, тебе нравится, когда тихо. Я очень старался быть для тебя… удобным.
И этот цвет, эта грубая, несовершенная, колючая звуковая волна накрыла её с головой. Это был не сладкий романс, это был рваный блюз. Она смотрела на него сквозь пелену своих оптических иллюзий и видела, как вокруг его фигуры расцветает терновый куст — страшный, колючий, но живой. Настоящий.
— Нет, — прошептала она, делая шаг к нему в темноту. — Мне не нужна была тишина, дурак. Мне нужен был ты.
Она обняла его, и мир взорвался фейерверком немыслимых оттенков. Это был хаос, какофония, гром и молния. Лику трясло от силы его подавленной нежности, смешанной с ужасом.
И в этом оглушительном, ослепляющем взрыве она наконец-то расслышала главный цвет — цвет абсолютной, бесстрашной любви, который был похож на рассвет над свинцовым морем. Это не была тишина. Это была самая громкая песня, которую она когда-либо слышала.
