Меня зовут Лёха, и я всего лишь хотел помыть пол. Но в нашем дворе любое доброе дело — это домино, где первая костяшка обязательно падает на чужой балкон. Всё началось со сломанной швабры бабки Светы и закончилось тем, что бельевые трусы с ромашками взлетели над каруселью, как знамя восставшего народа. Между этими событиями уместились кот с наглой физиономией, Вовчик из девятой квартиры, который охранял свой палисадник как пограничник границу, и моя сослуживица Галя, которой я соврал, что умею разбираться в людях. Это комедия в чистом виде — смешная, дворовая, с горячими качелями между позором и надеждой. Герой здесь я, конфликт — абсолютно все против меня, а главный предмет — швабра, за которую теперь не ручаюсь даже нотариус.
Швабра летит первым рейсом
Швабра летела с девятого этажа красиво — медленно, вращаясь, как флюгер, у которого отобрали слово. И только когда она врезалась в козырёк подъезда, я вспомнил, что внизу гуляет Васька.
Кот. Соседский. Раскосый. С репутацией.
Дело было в воскресенье утром. Я стоял на балконе с тряпкой, которую бабка Света с первого этажа выдала мне два часа назад. Выдала с условием, которое она повторила трижды:
— Швабру — моей мамы. Швабру — войны и мира. Вернёшь — в том же настроении.
Я кивнул как дурак. А потом полез доставать её с антресолей, зацепил ведро, ведро поймало балконную дверь, дверь — швабру, и швабра улетела. Я смотрел вниз и понимал: отступать уже некуда. Потому что внизу, у козырька, стоял Вовчик из девятой квартиры и держал швабру обеими руками, как копьё.
Утро обещало быть обычным: субботний двор, карусель поскрипывает, бабки судачат у лавочки. Обычным оно не будет ещё очень долго.
Вовчик с девятой: хозяин одной швабры
Я сбежал вниз за сорок секунд, побив собственный рекорд, поставленный в детстве, когда я убегал от собаки по имени Тузик. Вовчик ждал. Вовчик всегда ждёт. Это его суперсила.
— Твоя? — спросил он, не опуская швабру.
— Бабки Светы. Я её сын, можно сказать. По линии уборки.
— Швабра моей родственницы, — заявил Вовчик. — Летела над моим палисадником. Это нарушение воздушного пространства.
Я посмотрел на его палисадник. Там стояли три тюльпана и ведро с водой, которую он, судя по всему, охранял отдельно.
— Вовчик, я готов искупить. Морально. Материально. Хотя бы шваброй.
— Швабра теперь вещдок, — сказал он и пошёл к подъезду с ней под мышкой, как с трофеем.
За спиной у меня уже собиралась бабкиная делегация с первого этажа. Бабка Света шла первой, и по её лицу я понял, что швабра действительно была чьей-то мамы.
— Лёша, — сказала она тихо, и от этой тишины я захотел жить в другом городе. — Ты мне что обещал?
— Верну, — сказал я. — Сегодня же.
— Она попадала в одну войну и две оттепели. Ты понимаешь цену?
Я не понимал. И это было главной моей ошибкой — не понимать цену вещей в нашем дворе.
Васька, трусы и идея, которая пришла ко мне не одна
Кот появился, как появляется во всех драмах, — в самый неподходящий момент. Васька прошёл мимо, глянул на меня раскосыми глазами с выражением человека, который знает всё про мою жизнь, и растворился за мусорками.
— Васька видел, как швабра падала, — сказала соседка Зина. — Кот не врёт.
— Коты вообще не говорят, — заметил я.
— Значит, и не врал. Что усиливает показания.
Я вернулся домой и понял: нужны allies. То есть союзники. И тут в мою голову постучала Галя — не в переносном смысле, а в дверь. Она работала со мной, жила в соседнем подъезде и единственная во дворе смеялась над моими идеями. Правда, смеялась она и над остальными моими идеями, но пока это было терпимо.
— Слушай, — сказал я ей на площадке, — мне нужна помощь. Вовчик забрал швабру. Бабка Света ждёт её к вечеру. Между мной и шваброй стоит человек, который охраняет три тюльпана.
— А ты чего хочешь?
— Умный ход. Хитрый. Чтобы все выиграли и никто не заметил.
Галя посмотрела на меня так, как смотрят на продавца пылесосов, который уже начал пылесосить вашу квартиру.
— У тебя есть один умный ход, Лёха. Тот, что с балкона. Я видела его начало с карусели.
— Это не ход. Это гравитация.
— Это твоя жизнь, — сказала она и всё-таки вошла ко мне пить чай. Про чай она потом расскажет свою версию. Сначала — про швабру.
Андрюха, карусель и то, что нельзя было вешать
Идею принёс Андрюха — парень из соседнего дома, который считал себя стратегом, потому что один раз собрал шкаф без инструкции. Остальные детали он потом просто не открывал, и шкаф работал.
Суть была простая. Вовчик ходил по двору с шваброй наперевес уже три часа. Забрать силой было нельзя — Вовчик качался с четырнадцати лет и до сих пор это подчёркивал. Значит, швабру надо было сделать ему не нужной. А точнее — сделать её частью чего-то большего.
— Ярмарка! — выпалил Андрюха, стуча по столу. — Мы устраиваем во дворе ярмарку. Швабра — главный приз. Вовчик сам её отдаст, потому что приз не может охраняться. Приз должен парить!
— Парить?
— Висеть! Над каруселью! Красиво! Как флаг!
Я уже тогда почувствовал, что план плохой. Но Галя сидела рядом, пила мой чай, и я хотел показаться ей смелым. Это была моя вторая ошибка — путать смелость с глупостью на глазах у женщины, которая потом всё это расскажет.
Ночью мы с Андрюхой вынесли во двор верёвку. А на верёвку повесили то, что Андрюха достал из чердака. Бельевые трусы. Большие. С ромашками. Андрюха сказал, что это декорация ярмарки. Я сказал, что это трусы. Андрюха сказал, что всё в жизни зависит от точки зрения, и закрепил их на карусели на высоте человеческого роста.
Утром их увидел Вовчик.
Разворот. Трусы над каруселью
Вовчик стоял под каруселью с шваброй наперевес и смотрел вверх. Трусы с ромашками висели и медленно вращались вместе с каруселью, потому что утром поднялся ветер. Получилось грандиозно. Получилось как знамя.
— Чьё?! — заорал Вовчик так, что проснулся Васька, а Васька не просыпается даже на пожар.
Я вышел из подъезда с лицом человека, которому больше нечего терять, кроме репутации, которой и так не было.
— Моё, — сказал я. Голос, к моему ужасу, не дрожал.
— Твои?! Ты понимаешь, чьи это?!
— Теперь — мои. Как и швабра твоя. Давай обмен: трусы — на швабру.
Двор собрался за восемь минут. Рекорд двора — девять минут, но вчера бабки спорили о герани, поэтому реагировали бодрее. Бабка Света смотрела на трусы, потом на Вовчика, потом на меня, и лицо её говорило о том, что счёт, который она мне предъявит, будет со скидкой только для ветеранов.
— Откуда трусы? — спросила она.
— С чердака, — сказал Андрюха и спрятался за меня. Стратег.
— Это не с чердака, — сказала бабка Света. — Я такую расцветку вязала в восемьдесят девятом. Сама. На спицах. Это подарок Вовчика из девятой.
Тут стало очень тихо. Даже карусель перестала скрипеть от неловкости.
Вовчик медленно опустил швабру.
— Мам, — сказал он бабке Свете. — Я же просил никому не говорить.
Родство на высоте трусов
Оказалось — и вот тут вся картина разом собралась, как шкаф Андрюхи, — что бабка Света и Вовчик с девятой приходятся друг другу роднёй. Дальний, запутанный, но такой, что они двадцать лет делали вид, что незнакомы. Из-за одного случая на даче, о котором они оба отказались рассказывать, но оба покраснели.
А трусы с ромашками были не чем-то постыдным. Это была бабкина работа, которую она вязала Вовчику на новоселье. И он хранил их девятнадцать лет на чердаке. Не носил — хранил. Что, если вдуматься, вообще меняет природу вопроса.
— Значит, швабра её мамы, — сказал я осторожно, — а трусы — ваш подарок. И всё это висело у нас над каруселью?
— Всё это, — сказала бабка Света, — теперь твоя ответственность.
Васька прошёл между нами и сел. Двор принял это за одобрение. Галя записывала всё в телефон, и я подозревал, что это не заметки, а сценарий.
Мы сняли трусы торжественно. Андрюха хотел сделать из этого фотографию, но бабка Света сказала одно слово, и фотография не получилась никогда.
Швабру Вовчик вернул мне сам. Протёр. Даже подремонтировал черенок.
— Держи, — сказал он. — И вот ещё.
Он протянул мне пакет. В пакете лежали тапочки с ромашками. Вязаные. Видимо, у бабки Светы эта цветочная тема была не ограничена трусами.
— Что это? — спросил я.
— Начало твоей платы за всё, — сказал Вовчик. — Остальное придёт.
Чем всё кончилось для Лёхи
Пол я в тот день всё-таки помыл. Дома. Своей шваброй. Дешёвой, из ближайшего магазина, без истории, без войны и без оттепелей. И знаете что? Он отмылся за двадцать минут и не потребовал ни ярмарки, ни карусели, ни переговоров.
Швабру бабки Светы я вернул лично. Вручил с поклоном, как меч. Она приняла и сказала, что теперь я человек проверенный. Что именно я проверил — она не уточнила, но в списке людей, которым она доверяет ключи от подъезда, я, кажется, подрос.
Андрюху перестали звать на советы. Он не расстроился — сказал, что гений не нуждается в признании, и ушёл чинить шкаф, который наконец открыли.
Галя пришла ко мне вечером. Просто пришла. Села, посмотрела на мой чистый пол и сказала:
— Швабра целая. Трусы вернулись. Вовчик помирился с бабкой. Васька доволен. Лёха помыл пол. Знаешь, чего не хватает?
— Чего?
— Ярмарки. Ты её уже всем пообещал.
Я не обещал. Но во дворе уже висело объявление, написанное детским почерком, о том, что в субботу будет ярмарка. Организатор — Лёха. Вход свободный. Приз — сюрприз.
Что случилось потом
В субботу я вышел во двор с коробкой, в которой лежали вещи, которые я был готов отдать даром, лишь бы не объяснять, откуда они. Первой к столу пришла бабка Света. Второй — Вовчик. Третьей — очередь из двадцати человек.
На четвёртом посетителе я понял, что объявление висит не только у нашего подъезда. Его расклеили по всему району. Кто — было ясно: почерк был не детский. Почерк был Вовчика. Внизу подпись: идея — Андрюха. Финансирование — не уточнялось, потому что кассы тоже не было. Кассу обещал Васька.
И тут из-за угла показалась машина. В ней сидел человек, которого я знал только по сплетням. Он вышел, посмотрел на карусель, потом на меня, потом на пакет, который несла Галя, и сказал слова, из-за которых моя следующая суббота перестала быть моей:
— Так. Кто из вас вешал это на карусель? Мне нужно с вами поговорить о рекламе.
