Когда я впервые услышал, как тайга зовёт по имени, мне было двадцать семь.
Я тогда работал геодезистом и вместе с небольшой бригадой приехал на север Красноярского края — прокладывать зимник к старой метеостанции. Дорога должна была пройти через заброшенный посёлок Кедровый Лог, где когда-то жили лесорубы, охотники и геологи. Посёлок закрыли ещё в девяностых: добыча закончилась, связь оборвалась, люди разъехались.
Но метеостанция продолжала работать.
Точнее, должна была продолжать.
Последнее сообщение оттуда пришло в октябре. Дежурный радист передал координаты и несколько бессвязных фраз:
«Снег идёт снизу. Следы вокруг дома. Не открывать дверь после третьего стука».
После этого эфир замолчал.
Нашей группе поручили проверить оборудование, восстановить связь и забрать архивы. Нас было четверо: я, водитель Саныч, молодой топограф Лёха и местный проводник Аркадий по прозвищу Аркаша.
Аркадий родился где-то в тех местах, знал тайгу как собственный двор и всё время повторял, что ехать туда не стоит.
— Станция пустая, — говорил он, сидя возле печки в районном управлении. — Датчики можно и весной забрать.
— Весной там всё завалит, — ответил начальник. — А сейчас у нас окно по погоде.
— Окно — это когда можно выйти, — буркнул Аркадий. — А если оно захлопнется?
Начальник посмотрел на него поверх очков.
— Аркадий, тебе платят не за философию.
— Мне платят за то, чтобы люди возвращались.
Мы выехали через два дня.
До Кедрового Лога добирались на гусеничном вездеходе. Позади осталась последняя деревня, потом исчезли линии электропередач, потом дорога. Тайга сомкнулась вокруг нас плотной стеной.
Снег лежал ровный, нетронутый. Сосны и лиственницы стояли чёрные, огромные, словно обугленные. Иногда между стволами мелькали белые поляны, но через минуту они снова исчезали — будто лес передвигался.
В первый день ничего особенного не произошло.
Во второй Саныч заметил следы.
Они тянулись за вездеходом примерно километр, потом обрывались. Следы были человеческие, босые. Размер — как у ребёнка.
— Кто-то идёт за нами, — сказал Лёха.
Аркадий молча посмотрел на снег.
— Не идёт, — ответил он. — Подходит.
— В смысле?
— Следы начинаются не там.
Он показал на место, где цепочка отпечатков возникала из ниоткуда. Просто из чистого снега. Будто человек встал посреди дороги и пошёл.
Саныч сплюнул.
— Лиса какая-нибудь.
— Лиса босиком не ходит, — сказал я.
Аркадий подал мне бинокль.
На дальнем гребне, между деревьями, стояла фигура.
Маленькая, тонкая, в длинной белой рубахе.
Она смотрела прямо на нас.
Я навёл бинокль.
Фигура исчезла.
— Показалось, — сказал Лёха.
Но Аркадий закрыл дверцу вездехода.
— Ночуем здесь.
— До станции осталось километров двадцать, — возразил начальник группы.
— Ночуем.
— Почему?
Аркадий достал из кармана старый складной нож и начал чистить ноготь.
— Потому что она нас увидела.
Никто не стал спорить.
Мы поставили вездеход на растяжки, разожгли печку и закрыли все люки. До темноты старались шутить, но разговор быстро иссяк. Снаружи гудел ветер, хотя деревья стояли неподвижно.
Около полуночи я проснулся от тихого стука.
Тук.
Тук.
Тук.
Кто-то стучал по металлическому борту.
Я сел на спальнике.
— Саныч?
Водитель храпел у печки. Лёха спал, отвернувшись к стене. Аркадий не спал. Он сидел, прижавшись спиной к двери, и смотрел на меня.
— Не открывай, — прошептал он.
Стук повторился.
Тук.
Тук.
Тук.
— Это кто?
— Неважно.
— Может, дерево веткой…
— Здесь нет ветра.
Я прислушался.
Он был прав.
Снаружи стояла абсолютная тишина.
Потом кто-то провёл ногтем по металлу.
Медленно.
От нижнего края двери до самого верха.
Скре-е-е-еб.
Лёха проснулся.
— Что происходит?
— Молчи, — сказал Аркадий.
Снаружи раздался детский голос:
— Пустите. Я замёрзла.
Лёха приподнялся.
— Там ребёнок?
Аркадий резко схватил его за куртку.
— Если откроешь, первым выйдешь ты.
Голос повторил:
— Пустите меня. Я знаю дорогу.
И тут я услышал ещё один голос.
Свой собственный.
— Пустите меня. Я знаю дорогу.
Мы замолчали.
Снаружи кто-то засмеялся.
Смех был тихим, влажным, будто человек смеялся с полным ртом воды.
Потом всё стихло.
Мы сидели до рассвета, не произнеся ни слова.
Когда стало светло, Саныч открыл люк, несмотря на запрет Аркадия.
В снегу вокруг вездехода были следы.
Не детские.
Следы босых ног окружали машину плотным кольцом. Человек ходил вокруг всю ночь. Иногда он подходил вплотную к двери, иногда отходил на несколько метров. На некоторых отпечатках проступали длинные пальцы.
А под водительским окном снег был испачкан тёмной кровью.
Саныч посмотрел на пятно.
— Кто-то ранен?
Аркадий покачал головой.
— Это не кровь.
— А что?
— Не знаю.
— Ты всё время говоришь, что не знаешь, — огрызнулся Саныч. — Может, объяснишь хоть что-нибудь?
Аркадий поднял глаза на лес.
— В тайге есть места, где человек должен молчать.
— К чёрту твои сказки.
— Это не сказки.
— Тогда что?
Аркадий ткнул пальцем в следы.
— Здесь раньше стоял посёлок.
— Знаем.
— Нет, вы не знаете. Вы думаете, что посёлок закрыли из-за рудника. Это не так.
Он замолчал.
— А почему? — спросил я.
Аркадий долго не отвечал.
— Потому что посёлок начал ходить.
До Кедрового Лога мы добрались вечером.
Посёлок выглядел так, будто люди ушли вчера. Дома стояли целые, только крыши провалились под снегом. На окнах висели занавески, в некоторых дворах сохранились детские санки, бочки, старые лодки.
Посреди улицы росла высокая берёза.
Кора на ней была исполосована ножом. На стволе вырезали десятки имён.
Одно имя повторялось чаще остальных:
ЛИДА.
Аркадий, увидев дерево, остановился.
— Здесь нельзя оставаться.
— До метеостанции ещё восемь километров, — сказал я.
— Дойдём утром.
— Почему нельзя заночевать в домах?
— Потому что дома пустые.
— В этом и смысл.
Аркадий покачал головой.
— Они не пустые.
Мы выбрали крайний дом, где сохранилась печная труба. Дверь была приоткрыта. Внутри пахло плесенью, золой и чем-то сладким, приторным.
На стене висела детская одежда: маленькое пальто, варежки, красный шарф.
В комнате стоял стол, накрытый на пять человек.
Тарелки покрылись серой пылью, но в центре каждой лежал кусок свежего мяса.
Саныч выругался.
— Кто-то здесь живёт?
Аркадий вышел на улицу.
— Всё. Уходим.
— Куда? Уже темно, — сказал я.
— В вездеход.
— Там холоднее.
— Лучше замёрзнуть, чем поесть.
Лёха взял фонарь и подошёл к столу.
— Мясо не может быть свежим. Тут минус двадцать.
Я коснулся одного куска ножом.
Он был тёплым.
И податливым.
На лезвии осталась красная жидкость.
Саныч отшатнулся.
— Это не мясо.
— А что?
Он не ответил.
Мы перенесли спальники в соседнюю комнату, где не было стола. Дверь заколотили доской. Аркадий всю ночь сидел у порога с ружьём.
Около двух часов в стене послышалось шуршание.
Будто кто-то ползал внутри.
Сначала мы решили, что это мыши.
Потом из-под пола донёсся голос.
— Мам?
Мы замерли.
Голос был детский, тонкий.
— Мам, я пришла.
Лёха начал плакать. Тихо, беззвучно, как ребёнок.
Саныч достал пистолет.
— Кто там?
Аркадий ударил его по руке.
— Не отвечай.
Голос повторился:
— Мам, я замёрзла.
Потом к нему присоединился второй.
— Мам, открой.
Третий.
— Мам, мы нашли тебя.
Под полом зашевелилось сразу много людей.
Они царапались, стучали и шептали. Временами слышались удары, будто снизу кто-то бился головой о доски.
Аркадий зажёг спичку и бросил её под кровать.
На полу, возле стены, виднелись отпечатки босых детских ног.
Они выходили из-под кровати и заканчивались у самой двери.
Мы все смотрели на эти следы.
Они были свежими.
Только что появились.
Саныч медленно отступил.
— Этого не может быть.
Из-под пола прошептали:
— Саныч.
Он побледнел.
— Саныч, открой.
— Откуда они знают его имя? — спросил Лёха.
Аркадий посмотрел на меня.
— Они не знают.
— Тогда откуда?
— Они слышат.
Голос из-под пола стал похож на голос жены Саныча:
— Витя, я замёрзла. Пусти меня.
Саныч выронил пистолет.
Он бросился к двери.
Аркадий успел схватить его за воротник.
— Это не она!
— Отпусти!
— Твоя жена умерла три года назад!
— Я знаю!
Саныч рванулся так сильно, что оторвал пуговицу.
За дверью раздался стук.
Тук.
Тук.
Тук.
Потом голос жены:
— Витя, открой.
Саныч закрыл лицо руками.
Мы держали его до рассвета.
Утром под кроватью нашли мокрые следы.
Они вели к стене.
На стене, под слоем старых обоев, кто-то нацарапал:
НЕ ДАЙТЕ ЕЙ ВОЙТИ.
Ниже было другое сообщение:
ОНА УЖЕ ВНУТРИ.
Метеостанция стояла на сопке.
До неё мы добрались после полудня. Посёлок остался внизу, скрытый снегом и деревьями. Само здание станции выглядело лучше остальных: бетонные стены, антенная мачта, метеорологическая будка, деревянный навес для генератора.
Дверь была заперта изнутри.
Аркадий выбил замок.
Внутри царил холод.
Не обычный морозный холод — воздух казался мёртвым, неподвижным. В коридоре висели часы, остановившиеся на 03:17. Рядом с ними на стене темнел след ладони.
Пять длинных пальцев.
В диспетчерской мы нашли записи дежурных.
Последняя запись была сделана двадцать третьего октября.
Почерк сначала ровный:
«Температура — минус девятнадцать. Давление падает. В лесу замечены следы вокруг метеоплощадки. Следы появляются только ночью».
Дальше буквы становились крупнее.
«Она пришла к окну. Просила открыть. Говорила голосом Игоря».
Следующая строка была выдрана.
Потом:
«Игорь умер в прошлом году. Он не может стоять снаружи».
Ещё ниже:
«После третьего стука нельзя отвечать».
Дальше страницы были залиты чем-то бурым.
Лёха нашёл рацию.
— Связи нет.
— Проверь генератор, — сказал я.
Он ушёл в подсобку.
Через минуту крикнул:
— Тут кто-то есть!
Мы бросились туда.
Лёха стоял перед металлическим шкафом. Дверца была открыта. Внутри, среди кабелей и инструментов, лежала маленькая девочка.
Она сидела на корточках, обхватив колени. На ней была красная куртка и вязаная шапка с помпоном.
Лицо белое, губы синие.
— Она живая? — спросил Саныч.
Девочка подняла глаза.
— Мне холодно.
Аркадий медленно поднял ружьё.
— Не подходите.
— Это ребёнок, — сказал я.
— Нет.
Девочка улыбнулась.
Во рту у неё не было зубов.
Только чёрная щель.
— Я Лида, — сказала она.
На стенах станции одновременно что-то заскребло.
Сотни ног прошли по крыше.
Саныч выстрелил.
Девочка исчезла.
В шкафу осталась только красная куртка, мокрая изнутри.
Лёха закричал и выбежал в коридор.
Мы рванули за ним, но коридор изменился.
Метеостанция внутри оказалась гораздо больше, чем снаружи. Двери, которых раньше не было, открывались одна за другой. За каждой находилась одна и та же комната с аппаратурой и чёрным окном.
— Где выход? — спросил Саныч.
Аркадий схватил его за плечо.
— Не смотри в окна.
— Почему?
— Она там.
Лёха стоял в конце коридора, прижавшись к стене.
— Я вижу улицу, — прошептал он.
За окном действительно был двор.
На снегу стояла девочка в красной куртке.
Лёха поднял руку.
Она подняла свою.
Он сделал шаг к стеклу.
Аркадий выстрелил в окно.
Стекло разлетелось, но за ним не оказалось улицы. Там была чёрная пустота, заполненная неподвижными лицами.
Десятки лиц смотрели внутрь.
Старики, дети, женщины.
И среди них — моя мать.
Она умерла, когда мне было пятнадцать.
Я не видел её лица почти двенадцать лет.
Но узнал сразу.
Она улыбалась мне из темноты.
— Сынок, — сказала она.
Я сделал шаг.
Аркадий ударил меня прикладом по груди.
— Не смотри!
Я упал.
За окном мать продолжала улыбаться.
— Иди ко мне. Я соскучилась.
— Ты не она, — прошептал я.
— Конечно, я.
— Моя мать никогда не улыбалась так.
Улыбка на лице за окном стала шире.
Кожа на щеках разошлась до ушей.
— Ты плохо помнишь.
Лица за стеклом начали прижиматься друг к другу. Они лезли наружу, протискивались через разбитое окно, но словно застревали в невидимой плёнке.
Аркадий потащил нас назад.
— В диспетчерскую! Быстро!
Мы вбежали в комнату и забаррикадировали дверь шкафом.
За ней скреблись.
— Что это? — спросил Лёха. — Что происходит?
Аркадий достал из рюкзака мешочек с сухими травами и бросил их в печку.
Пошёл резкий запах полыни.
— Мой дед рассказывал, — сказал он, — что Кедровый Лог построили на месте старого стойбища. Здесь жила женщина, которую звали Лидой. Не человек — так её называли. Она умела находить тех, кто заблудился.
— И что с ней случилось? — спросил я.
— Зимой пропали трое детей. Их нашли через неделю в лесу. Все были живы, но не помнили своих имён. А потом исчезла сама Лида.
— При чём тут она?
— После этого люди начали слышать в лесу голоса родных. Пошли на зов и пропадали.
— То есть это местная легенда?
— Нет.
Аркадий посмотрел на дверь.
— Мой дед был одним из тех, кто ходил её искать. Он нашёл яму. В ней лежали кости и детская одежда. А на дне — следы босых ног. Лида стояла за его спиной.
— И что он сделал?
— Побежал.
— Выжил?
— Нет. Но успел вернуться в посёлок.
— Как?
— Не вернулся. Пришёл его голос.
Снаружи кто-то тихо рассмеялся.
Аркадий продолжил:
— После этого старики закрыли яму камнями и поставили на ней часовню. Людям сказали, что это место проклято. Но потом приехали лесорубы, всё разрушили. Посёлок построили прямо над захоронением.
— Лида — призрак?
— Не знаю.
— А кто тогда?
Аркадий посмотрел на меня.
— Тайга.
Дверь тихо заскрипела.
Шкаф, подпирающий её, начал двигаться.
Не от давления снаружи.
Кто-то тянул его из комнаты.
Мы вчетвером навалились на него.
Через щель под дверью показалась маленькая босая ступня.
Она была покрыта инеем.
— Мам, — прошептала девочка. — Я нашла вас.
К вечеру генератор отказал.
Температура внутри станции быстро опустилась до минус десяти. Рация ожила сама собой и начала передавать голоса.
Сначала шёл шум.
Потом в динамике прозвучал мужской голос:
— Метеостанция «Кедровый Лог». Дежурный Семён Кравцов. Время — три часа семнадцать минут. Она стоит у двери.
Голос принадлежал человеку, который записывал последние наблюдения.
— Семён? — спросил Лёха.
Рация ответила:
— Не открывайте.
Потом раздался стук.
Тук.
Тук.
Тук.
Через минуту голос изменился.
— Она вошла.
Саныч отшатнулся от рации.
— Что за чушь?
— Он передаёт старую запись, — сказал я.
В динамике прошептали:
— Она сидит под столом.
Шорох.
— Я вижу её ноги.
Длинная пауза.
— Они стоят вверх ногами.
Саныч выругался и выключил рацию.
Она включилась сама.
— Не выключай, Витя.
Саныч бросился к стене и разбил рацию прикладом.
Из динамика продолжал идти голос:
— Витя, мне больно.
Саныч замер.
— Как она знает, что я сделал? — прошептал он.
— Что сделал? — спросил Лёха.
Саныч молчал.
— Витя, — снова сказала рация. — Ты ведь сам закопал меня под берёзой.
— Заткнись!
— Ты сказал, что никто не узнает.
— Заткнись!
— Ты оставил меня там одну.
Саныч выстрелил в рацию.
Динамик разлетелся.
Но голос продолжил звучать из стены.
— Одна. В снегу. Под корнями.
Саныч начал биться головой о стену.
Мы оттащили его.
— Кто она? — спросил я.
Он плакал.
— Жена.
— Ты сказал, она умерла.
— Она не умерла.
— Что?
— Я убил её.
В комнате стало тихо.
Саныч сжимал кулаки.
— Она хотела уехать. Я не отпустил. Мы поругались на трассе. Она вышла из машины. Был мороз. Я уехал.
— И?
— Вернулся через два часа. Она была ещё жива. Просила помочь. А я… я не захотел, чтобы она пошла в полицию.
— Что ты сделал?
— Закопал.
Из вентиляции послышался тихий скрежет.
Саныч поднял голову.
— Она пришла за мной.
— Это не она, — сказал Аркадий.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что мёртвые не лгут. А это умеет.
В этот момент потолок над нами прогнулся.
Что-то тяжёлое проползло по крыше. Снег посыпался на пол.
Затем сверху донёсся голос Саныча:
— Витя, открой.
Саныч задрожал.
— Это я.
Голос повторил:
— Витя, открой.
Аркадий медленно поднял ружьё.
— Оно учится.
— Чему?
— Нам.
Третий голос раздался из коридора — голос Лёхи:
— Ребята, я нашёл выход.
Лёха побледнел.
— Но я здесь.
— Значит, оно уже знает всех.
Мы сидели в диспетчерской до полуночи. Потом в здании погас последний свет.
Аркадий сказал, что станция долго не продержится. Нужно добраться до старой часовни у подножия сопки. Там, по словам его деда, был каменный подвал и колодец, который никогда не замерзал.
— В колодце можно переждать до рассвета, — сказал он.
— Или утонуть, — ответил Саныч.
— Если останемся здесь — умрём точно.
Мы собрались.
Аркадий намотал на ружьё ремень, Лёха взял рацию, я — топор.
Перед выходом Аркадий дал каждому маленький кусок красной ткани.
— Не отставайте. Если услышите голос родного — не отвечайте. Если увидите человека спиной — не подходите. Если кто-то попросит открыть дверь — спросите, как его звали при жизни.
— А если ответит? — спросил Лёха.
— Тогда спрашивайте, что он делал в последний день.
— А если снова ответит?
— Тогда бегите.
— Почему?
Аркадий посмотрел на дверь.
— Потому что настоящие мёртвые не помнят последнего дня.
Он открыл замок.
На крыльце стояла девочка.
Красная куртка, вязаная шапка, босые ноги.
Она смотрела на нас снизу вверх.
— Дяденьки, — сказала она, — я заблудилась.
Лёха всхлипнул.
— Не слушай, — прошептал Аркадий.
Девочка повернула голову.
— Аркаша, а ты не заблудился?
Аркадий побледнел.
— Уходите, — сказал он нам. — Я задержу её.
— Что?
— Бегите!
Он шагнул на крыльцо и выстрелил.
Грохот ударил по тайге.
Девочка исчезла.
Но из леса ответили десятки голосов:
— Аркаша.
— Аркаша.
— Аркаша.
Мы побежали к часовне.
Снег доходил до колен. Деревья цеплялись за одежду. Где-то позади хлопнула дверь станции.
Потом послышались шаги.
Медленные.
Босые.
Они шли за нами.
— Не оборачивайтесь, — сказал я.
Лёха тяжело дышал.
— А где Аркадий?
Никто не ответил.
Через минуту рядом с нами в темноте возник его голос:
— Я здесь.
Лёха обернулся.
Я схватил его, но поздно.
На тропе стоял Аркадий.
Спиной к нам.
— Идите быстрее, — говорил он. — Я нашёл часовню.
Но настоящий Аркадий был сзади.
Он выскочил из леса, весь в крови.
— Не верьте ему!
Фигура на тропе начала медленно поворачиваться.
Сначала плечи.
Потом шея.
Потом голова.
Она повернула её слишком далеко — почти на полный оборот.
Лицо было Аркадия, но рот растянулся от уха до уха.
— Врёшь, — сказала тварь.
Аркадий выстрелил.
Фигура отшатнулась, но не упала. В груди открылась чёрная дыра. Из неё посыпался снег.
Мы снова побежали.
Сзади раздался крик.
Не человеческий.
Будто огромный лесной зверь пытался произнести сразу несколько имён.
Часовня нашлась у старой берёзы.
От неё остались четыре стены и железная дверь, вросшая в снег. Под алтарём действительно оказался люк. Аркадий открыл его ломом.
Вниз вела каменная лестница.
Из темноты тянуло тёплым влажным воздухом.
— Здесь вода, — сказал Лёха.
— Да, — ответил Аркадий.
— Почему тепло?
— Потому что она дышит.
Мы спустились.
Под часовней находился небольшой круглый зал. В центре стоял колодец, окружённый камнями. Вода в нём была чёрной и совершенно неподвижной.
На стенах виднелись детские рисунки.
Дома, деревья, люди с длинными руками.
В центре каждого рисунка была девочка в красной куртке.
Под одним рисунком кто-то написал:
ЛИДА НЕ УМЕРЛА. ОНА СТАЛА ЛЕСОМ.
Мы закрыли люк.
Сверху сразу послышались шаги.
Кто-то ходил вокруг часовни.
Потом начали царапать железо.
Аркадий осмотрел стены.
— Нужно найти старую икону.
— Зачем?
— Дед говорил, что под ней спрятан камень.
— Какой ещё камень?
— Тот, чем закрывали яму.
Мы стали обшаривать стены. Лёха нашёл под слоем штукатурки деревянную доску. За ней действительно лежал плоский серый камень, весь покрытый трещинами.
Аркадий взял его.
В ту же секунду сверху раздался детский смех.
Люк задрожал.
Саныч сел возле колодца.
— Она не войдёт?
Аркадий покачал головой.
— Не знаю.
— Ты всё время это говоришь.
— Потому что никто не знает, что такое Лида.
— А ты?
Аркадий посмотрел на камень.
— Я знаю, что она была человеком.
— А потом?
— Потом мы сами сделали её тайгой.
Он рассказал, что в год исчезновения детей местные жители нашли Лиду в лесу. Она была жива, но не могла говорить. Вокруг неё лежали детские вещи. Люди решили, что она виновата. Привязали к дереву и оставили замерзать.
— А дети? — спросил я.
— Дети вернулись через несколько дней.
— Где они были?
— Никто не помнил.
— И Лида умерла?
— Да. Но перед смертью сказала только одно: «Я вернусь за теми, кто оставил меня».
Сверху раздался стук.
Тук.
Тук.
Тук.
Мы все замерли.
Голос Лёхи сказал:
— Ребята, откройте. Я остался снаружи.
Лёха сидел рядом со мной.
Лицо его стало белым.
Голос повторил:
— Ребята, я замёрз.
Саныч закрыл уши.
Аркадий держал камень обеими руками.
На поверхности колодца появились круги.
Кто-то дышал под водой.
Тук.
Тук.
Тук.
— Не открывайте, — прошептал я.
— Я знаю, — ответил Аркадий.
Из воды поднялась рука.
Тонкая, детская.
Пальцы ухватились за край колодца.
Потом показалась голова.
Девочка в красной куртке вылезла из чёрной воды.
С неё не капало.
Она была сухой.
Её лицо выглядело почти обычным, если не считать глаз. Они были пустыми, белыми, без зрачков.
— Аркаша, — сказала она.
Аркадий поднял камень.
— Лида.
Девочка улыбнулась.
— Ты помнишь?
— Помню.
— Тогда назови, где меня оставили.
Аркадий молчал.
— Назови.
— В лесу.
— Где?
— У старого кедра.
— Какого?
Аркадий опустил глаза.
— Я не знаю.
Девочка подошла к нему.
— Знаешь.
Она подняла руку и коснулась его груди.
Аркадий застонал.
Под кожей на его груди зашевелились пальцы, будто кто-то пытался выбраться изнутри.
— Скажи, — прошептала Лида.
— Я был там, — сказал Аркадий.
— Все были.
— Я держал верёвку.
— Все держали.
— Я не хотел.
— Но держал.
Аркадий закричал.
Из его рта посыпался снег.
Лида отвернулась к Санычу.
— А ты кого закопал?
Саныч вскочил и выстрелил.
Пуля прошла сквозь её плечо. Там осталось круглое отверстие, из которого виднелись деревья.
За дырой была тайга.
Не тело.
Не кость.
Лес.
Саныч отступил, поскользнулся и упал в колодец.
Вода сомкнулась над ним без всплеска.
Он исчез.
Лёха закричал:
— Что нам делать?
Аркадий поднял камень.
— Разбить его о колодец.
— А потом?
— Не знаю.
— Ты должен знать!
— Он закрывал яму!
Лида медленно повернула голову.
— Открывай, Аркаша.
— Нет.
— Ты обещал.
— Я был ребёнком.
— Ты обещал вернуться за мной.
— Я не мог!
— Мог.
Лида пошла к нему.
Аркадий прижал камень к груди.
— Уходи.
— Ты оставил меня там.
— Прости.
— Я ждала.
— Прости!
— Я звала.
— Прости!
— Ты слышал.
Аркадий рухнул на колени.
И тогда я понял.
Все эти годы он знал.
Он слышал её голос в лесу. Слышал, как она просит помощи. Но ушёл вместе с остальными.
Лида остановилась перед ним.
— Теперь позови меня.
Аркадий поднял голову.
— Лида.
— Громче.
— Лида!
— Как тогда.
Он зажмурился.
— Лида! Я здесь!
Сверху часовня содрогнулась. Камни посыпались с потолка. Из щелей полезли корни.
Лида улыбнулась.
— Я тоже.
Она протянула руку.
Аркадий схватил меня за куртку.
— Бери камень!
Я кинулся к нему.
Лида рванулась вперёд.
Мы столкнулись.
Её тело оказалось ледяным, но внутри что-то двигалось, словно тысячи насекомых. Она обвила руками мою шею.
Я почувствовал запах мокрой земли.
И услышал голоса.
Мать.
Отец.
Детство.
Все люди, которых я потерял, звали меня изнутри её тела.
— Иди ко мне, — сказала Лида.
Я почти поддался.
Потом вспомнил слова Аркадия: настоящие мёртвые не помнят последнего дня.
— Что ты делала в последний день? — спросил я.
Лида застыла.
— Что?
— Ты говоришь, что была человеком. Расскажи, что делала в последний день.
Её лицо дрогнуло.
— Я… ждала.
— Кого?
— Детей.
— Каких?
— Их.
— Как их звали?
Она не ответила.
Пальцы на моей шее сжались.
— Ты не Лида, — сказал я.
Она раскрыла рот.
Внутри вместо языка шевелились тонкие корни.
— Я — всё, что осталось.
Я ударил её камнем.
Раздался звук, будто треснуло огромное дерево.
Лида отлетела к стене.
Кожа на её лице начала лопаться. Под ней не было плоти — только тёмные ветви, снег и маленькие белые пальцы.
Аркадий поднялся.
— Теперь! Разбей!
Я ударил камнем по краю колодца.
Раз.
Камень треснул.
Лида завыла.
Сверху ответила вся тайга.
Раздался гул, от которого зал задрожал.
Я ударил снова.
Дно колодца раскололось.
Чёрная вода хлынула наружу.
В ней мелькали лица.
Дети.
Женщины.
Старики.
Все они кричали беззвучно.
Лида бросилась на Аркадия.
Он не отступил.
— Лида, — сказал он.
Она остановилась.
— Прости меня.
На её лице появились глаза.
Настоящие.
Человеческие.
Маленькие, серые, полные слёз.
— Поздно, — прошептала она.
— Да.
— Почему ты не пришёл?
— Потому что испугался.
— Я ждала.
— Знаю.
Она коснулась его щеки.
И Аркадий начал рассыпаться.
Сначала исчезли пальцы, потом лицо, потом куртка. Его тело стало снегом, который падал вверх — к потолку, к земле, к лесу.
Лида смотрела, как он исчезает.
Потом повернулась ко мне.
— А ты кого оставил?
— Никого.
— Все кого-то оставляют.
— Я не знаю.
— Узнаешь.
Она шагнула в колодец.
Перед тем как исчезнуть, обернулась:
— Не отвечай, когда тайга зовёт.
Чёрная вода ушла вниз.
Колодец стал сухим.
Сверху наступила тишина.
Я очнулся на снегу рядом с часовней.
Был рассвет.
Метеостанция горела на сопке. От посёлка тянулся чёрный дым. Вездеход исчез. Саныча и Лёхи рядом не было.
Аркадия тоже.
Я нашёл только его ружьё возле часовни. На прикладе кто-то вырезал новое имя.
ЛИДА.
До ближайшей дороги я добирался пять суток.
Питался снегом и сухими пайками, которые нашёл в рюкзаке. Ночевал под корнями. Тайга больше не преследовала меня открыто, но я всё время чувствовал, что за спиной кто-то идёт.
Иногда видел босые следы.
Иногда слышал голос матери.
Она звала меня только по ночам.
Я не отвечал.
На пятый день меня нашли охотники.
Они сказали, что в Кедровом Логе произошёл пожар. Метеостанция сгорела полностью. Посёлок решили не восстанавливать.
— А остальные? — спросил я.
— Какие остальные?
Я назвал Саныча, Лёху, Аркадия.
Охотники переглянулись.
— С тобой никого не было, — сказал один.
— Как это?
— Мы нашли только тебя. В рюкзаке были документы на одного человека.
— Но нас было четверо.
Охотник пожал плечами.
— Может, замёрзли.
Я не стал спорить.
Через месяц меня отправили домой.
Психиатр сказал, что я перенёс сильный стресс, обморожение и галлюцинации. По его мнению, я придумал девочку, станцию, голоса и подземный колодец.
Я почти поверил.
Почти.
Пока однажды не нашёл у себя в шкафу красную детскую варежку.
Она была мокрой.
И пахла землёй.
С тех пор прошло восемь лет.
Я больше не езжу на север. Не хожу в лес один. Не открываю дверь после третьего стука.
Но этой зимой тайга снова позвала меня.
Это случилось три дня назад.
Я был дома, в городе. За окном шёл снег. Жена укладывала детей спать, телевизор работал без звука.
В 03:17 в квартире погас свет.
Из коридора донёсся стук.
Тук.
Тук.
Тук.
Жена посмотрела на меня.
— Кто там?
Я приложил палец к губам.
Стук повторился.
Тук.
Тук.
Тук.
Под дверью появилась тень босых ног.
Я взял телефон, но на экране не было связи.
Из-за двери раздался детский голос:
— Папа, я замёрзла.
Моя дочь спала в соседней комнате.
Жена вцепилась мне в руку.
— Не открывай.
Голос снова сказал:
— Папа, я знаю дорогу.
Я стоял, не дыша.
Потом к двери подошла моя дочь.
Она проснулась и вышла в коридор.
— Папа, кто там?
Я бросился к ней, но было поздно.
Она посмотрела на дверь.
— Это девочка.
Из-за двери тихо засмеялись.
Я схватил дочь на руки.
— Не отвечай.
— Но она знает моё имя.
Стук прекратился.
В квартире стало тихо.
Я уже подумал, что всё закончилось, когда из кухни донёсся голос жены:
— Откройте. Я забыла ключи.
Жена стояла рядом со мной.
Мы оба смотрели в сторону кухни.
Голос повторил:
— Откройте.
Потом из спальни донёсся голос моей дочери:
— Папа, я замёрзла.
Дочь была у меня на руках.
Я понял, что голоса научились не просто подражать.
Они могли быть везде.
Я медленно отступил к окну.
За стеклом стояла тайга.
Хотя мы живём на девятом этаже.
Чёрные ели росли прямо посреди двора. Снег падал снизу вверх. Между стволами стояла девочка в красной куртке.
Лида подняла руку.
В её ладони была вязаная варежка.
Та самая, что я нашёл в шкафу.
Она приложила палец к губам.
И прошептала:
— Не отвечай.
За дверью кто-то ударил кулаком.
Тук.
Тук.
Тук.
Дочь на моих руках зашептала:
— Папа, а кто такая Лида?
Я посмотрел на неё.
Её глаза были белыми.
Без зрачков.
И тогда я понял: тайга не отпустила нас.
Она просто научилась ждать.
С тех пор я пишу этот рассказ каждую ночь, пока в доме ещё горит свет. Не знаю, кто найдёт его первым — люди или те, кто приходит после третьего стука.
Но если однажды вы услышите под дверью голос человека, которого давно нет, не отвечайте.
Не спрашивайте, кто там.
Не смотрите в окно.
И особенно не открывайте, если голос скажет:
«Я знаю дорогу».
