В самой глухой чаще леса, где папоротники взметнулись выше самых старых сосен, а мшистые кочки напоминали спины огромных зелёных ежей, жил зайчонок по имени Пушистик. Уши у него были такие длинные, что он слышал, как дождевые черви разговаривают с землёй, а хвостик такой маленький, что его можно было принять за упавший берёзовый листок.
Любимое место Пушистика находилось на пологом берегу ручья, которого все в лесу называли Поющим. И не зря. Вода в нём журчала не просто так — она складывала слова в удивительные мелодии. По утрам ручей напевал колыбельную для утренней росы, днём — весёлую песенку для кузнечиков, а вечером — грустную балладу о рыбе, которая уплыла искать океан.
И вот однажды Пушистик прибежал на свой любимый берег, прижал ухо к прохладной воде… и похолодел.
Тишина.
Поющий Ручей молчал. Только булькали где-то глубоко под корягой одинокие пузырьки, словно последние вздохи забытой песни.
— Ручей! — прошептал зайчонок. — Ты куда пропал? Ты заболел?
Ручей не ответил. Он только слабо шевельнулся, и на поверхности показался старый жук-плавунец в продранной шубке.
— Эх, — скрипнул жук. — Было дело. Приходила выдра. Рыжая, хитрая, глаза — две смородинки. Она наклонилась к воде, сунула лапу в самое глубокое место, где у ручья горло, и вытащила голос. Свернула в узелок и унесла в своё дупло за старым дубом.
— Как в узелок? — не понял Пушистик.
— А так. Голос у ручья мягкий, как туман. Его можно и в узелок, и в кувшин, и даже в карман спрятать, если карман мокрый, — важно объяснил жук и нырнул обратно в тишину.
Зайчонок не стал долго думать. Он оглядел свой пушистый живот, поправил левое ухо, которое вечно спадало на глаз, и шагнул в заросли папоротника, что вели к старому дубу.
Папоротники смыкались над ним зелёными арками. Под ногами хлюпал мох, пахло прелым листом и черничным вареньем — его где-то в кустах рассыпала прошлогодняя медведица.
Пушистик прошёл ровно сто тридцать прыжков и остановился. Прямо перед ним в земле была крошечная норка, а из неё торчали две тонкие лапки и шевелились, как травинки на ветру.
— Ой, — сказал Пушистик. — Ты кто?
— Я муравей Гвидон, — сказала тонкая лапка слева. — А это моя жена Мурава. Мы несём домой сосновую иголку, чтобы залатать крышу после вчерашнего ливня, но иголка застряла в норе, а мы застряли за иголкой. Вытащи нас, пожалуйста.
Пушистик опустился на брюхо. Он был очень аккуратным зайцем. Он не стал дёргать муравьёв за лапки, а сначала отгрыз маленькую веточку, просунул её под иголку и легонько приподнял. Иголка выскочила из норки, как пробка из бутылки с брусничным соком. За ней вылетели и муравьи — Гвидон слева, Мурава справа, и оба целые и невредимые.
— Спасибо, зайчик, — сказал Гвидон, отряхивая пыльцу со штанишек. — Куда путь держишь?
— К выдре. Она украла голос у Поющего Ручья.
— Тогда вот тебе наш муравьиный совет, — прошептала Мурава. — Выдра боится одного — одиночества. У неё нет друзей, потому что она всегда всех обманывает. Если ты придёшь к ней с пустыми лапами, она тебя тоже обманет.
Пушистик поблагодарил муравьёв и поскакал дальше. Папоротники расступились, и он вышел на поляну, где росла кривая берёза, вся в золотых листьях, хотя на календаре была только середина лета.
На самой высокой ветке сидела белка. Не просто белка, а белка-художница. У неё в лапах была лубяная палитра, а хвост был вымазан в малине и чернике.
— Привет, — сказала белка, не оборачиваясь. — Ты не видел мой лучший орех? Розовый, с фиолетовым ободком. Я его вчера нарисовала, а сегодня он упал и куда-то закатился. Я уже полдня ищу.
Пушистик посмотрел под берёзу. Между корнями зияла узкая щель, и на самом её дне что-то розовело.
— Я достану, — сказал зайчонок. Он сунул в щель свою маленькую лапку, но не дотянулся. Тогда он набрал полный рот воды из ближайшей лужицы и плюнул в щель. Вода наполнила норку, орех всплыл прямо к краю, и Пушистик легко выхватил его зубами.
Белка спрыгнула с ветки, бережно взяла орех и вдруг заплакала.
— Ты чего? — испугался зайчонок.
— Я хотела нарисовать этот орех для своей дочки, — всхлипнула белка. — Но он потерялся. А теперь нашёлся. Спасибо тебе. А куда ты идёшь?
— К выдре. Она украла голос у ручья.
— Тогда вот тебе беличий подарок, — сказала белка и высыпала в лапу Пушистику три ореха. — Не простые. Один — Орех-Смешинка. Если его щёлкнуть, выстрелит шуткой. Второй — Орех-Плакун. Если его раздавить, польются воспоминания. А третий — Орех-Молчун. Самый сильный. Кто его проглотит, тот замолчит на целый день.
Пушистик спрятал орехи в щёчку — у зайцев это вместо кармана — и поскакал дальше.
Лес становился темнее. Папоротники кончились, начались корявые дубы с корнями, похожими на скрюченные пальцы. Где-то ухала сова. Не просто ухала, а причитала:
— Угу-угу-угу-угу-у… очки пропали. Угу-угу-угу-угу… без очков я не вижу даже собственную тень.
Пушистик поднял голову. На суку сидела огромная серая сова в вязаном платке. Глаза у неё были закрыты, а клювом она тыкала в пустоту.
— Вы потеряли очки? — спросил зайчонок.
— Я не просто потеряла, — вздохнула сова. — Я их уронила в прошлый четверг. С тех пор сижу тут. Не улететь — в дерево врежусь. Не упасть — ноги переломаю. Зайчик, ты такой пушистый, наверное, и глаза у тебя острые. Помоги старушке.
Пушистик прищурился. Вокруг было темно, но заячьи глаза видят даже то, что само себя ещё не увидело. Он заметил блеск в дупле соседнего дуба — два маленьких стёклышка лежали на прошлогодней шишке.
Через три прыжка он уже подавал очки сове.
— Спасибо, внучек, — сказала сова, надела очки и ахнула. — Ой, какой ты красивый! И уши у тебя… Я таких ушей не видела с той поры, как прадедушка твой женился на бабушке твоей. А куда путь держишь?
— К выдре. Украла голос ручья.
— Выдра — существо одинокое, — строго сказала сова. — Она не знает, что такое дружба. Поэтому и ворует чужие песни — чтобы хоть кто-то рядом звучал. Ты не ссорься с ней. С ней надо не драться, а петь.
Пушистик задумался. Песен он не знал ни одной, кроме той, что ему напевала мама — про капусту, которая убежала на луг и там подружилась с бабочкой.
Наконец он дошёл до старого дуба. Внизу, между корнями, чернела нора, а перед норой сидела выдра. Рыжая, блестящая, с длинными усами и лапой, зажатой под мышкой. Из-под мышки торчал краешек узла — серый, дрожащий, наполненный музыкой.
Ручей пел внутри узла. Тихо-тихо, будто из-за толстой стены.
— Здравствуй, — сказал Пушистик.
— Здравствуй, еда, — ответила выдра и облизнулась.
— Я не еда. Я зайчонок Пушистик. Пришёл за голосом ручья.
— Не отдам, — зевнула выдра. — Мне с ним веселее. Я сейчас развяжу узел, и ручей запоёт мне одну песню. Потом вторую. Потом третью. А когда надоест — спрячу снова.
— А почему ты одна сидишь в норе? — спросил Пушистик. — У тебя нет друзей?
— Друзья меня обманывают, — фыркнула выдра. — Я один раз поделилась рыбой с лисой, а она потом сказала, что рыба была костлявая. Другой раз помогла бобру плотину чинить, а он назвал мои зубы некрасивыми. С тех пор я никому не верю. Мне и одной хорошо.
— Не хорошо тебе, — тихо сказал зайчонок. — Я вижу. Глаза у тебя грустные, как две лужи после дождя.
Выдра хотела что-то ответить, но вдруг всхлипнула. Совсем маленьким таким всхлипом, будто у неё внутри сидел мокрый котёнок.
— Что мне делать? — спросила она. — Я отвыкла дружить. Я забыла как.
Пушистик вынул из щеки орехи. Сначала он щёлкнул Орех-Смешинку. Из скорлупы вылетела маленькая лягушка в цилиндре и сказала:
— Почему выдра не играет в шахматы? Потому что боится, что конь съест её короля!
Выдра не засмеялась, но усы у неё дрогнули.
Тогда Пушистик раздавил Орех-Плакун. Из него полилась светлая вода, и на воде показались картинки: маленькая выдра играет с ручейком, маленькая выдра дарит цветок барсуку, маленькая выдра плачет, потому что никто не пришёл на её день рождения.
— Это я, — прошептала выдра. — Это я была маленькой. И меня все боялись, потому что я громче всех кричала.
Пушистик сделал самый главный шаг. Он подошёл к выдре вплотную, сел на задние лапы и запел. Он пел мамину песню про капусту и бабочку, но слова сами собой переделались. Получилось так:
Кто один сидит в норе —
Значит, кто-то нужен.
Выходи скорей к заре —
Там твой друг простужен?
Нет, не простужен, просто ждёт,
Хвостиком трясёт,
Потому что дружба — это
Тёплый, длинный, добрый год.
Выдра слушала. Сначала она крутила узел в лапах. Потом перестала крутить. Потом развязала узел сама — не Пушистику, а себе, потому что поняла: чужую песню не спрячешь в норе, как не спрячешь солнце в спичечный коробок.
Голос ручья вырвался из узла, засверкал на солнце, разбежался по мху, по траве, по корням и покатился обратно к своему руслу.
И тогда случилось чудо. Ручей вернулся не просто поющий, а поющий вдвое громче и красивее. Потому что пока голос жил у выдры в узле, он скучал и сочинил сто новых мелодий про тоску, про надежду и про то, как важен каждый звук.
Выдра вылезла из норы. Сначала робко, потом смелее. Встала рядом с Пушистиком и вдруг сказала:
— А можно я иногда буду приходить к ручью послушать? Я не буду его воровать. Просто сидеть рядышком.
— Можно, — сказал зайчонок. — И я приду. И муравьи придут. И белка с орехами. И сова в очках.
Так они и сделали. С тех пор каждый вечер весь лес собирается у Поющего Ручья. Жук-плавунец сидит на листе кувшинки и дирижирует усами. Муравьи Гвидон и Мурава танцуют на кочке. Белка рисует светящиеся картины на воде. Сова подпевает тихонько, закрыв глаза.
А выдра больше никогда ничего не ворует. Она приносит ручью подарки — красивые камешки и ракушки. И иногда, когда никто не видит, ручей поёт для неё одну особенную песню. Ту, что была спрятана в узле дольше всех. Ту, что называется «Песня о том, как хорошо, когда рядом есть друг».
Пушистик сидит на берегу, прижав одно ухо к воде, и улыбается. Потому что настоящая дружба начинается не тогда, когда тебе помогают, а тогда, когда ты помогаешь тому, кто даже не просил.
