Суррогатная мать Аня заключает контракт с олигархом Марком — не подозревая, что сделка изменит их судьбы. Читайте драматичный роман о выборе!
Вступление
Меня зовут Аня. Мне тридцать два года, я работаю продавцом в супермаркете «Гранит» на окраине Москвы и живу с мамой в квартире, которая вот-вот перестанет быть нашей. Банк прислал последнее предупреждение. Сумма долга — восемь миллионов четыреста тысяч рублей. Цифра, которую я не заработаю за десять лет, даже если перестану есть и спать.
Меня зовут Марк. Мне сорок один. Я владею сетью из двухсот сорока магазинов, торговым центром в Казани и логистическим хабом в Новосибирске. Моя жена Вероника хочет ребёнка. Я не хочу. Но брак — это компромисс, а я привык платить за то, что ломается.
Мы встретились не в кино и не в ресторане. Мы встретились в кабинете репродуктолога, когда моя жена уже решила всё за нас троих. Третьей была Аня. Женщина, которая согласилась выносить моего ребёнка за деньги. Я тогда не знал, что эта сделка сломает мою жизнь. И соберёт её заново.
Это история о том, как бумажный контракт стал чем-то большим. О том, как ребёнок, которого я не хотел, стал единственным, ради кого я захотел жить. И о женщине, которая вошла в мой дом как инкубатор, а осталась в моём сердце как человек, без которого я больше не представляю ни одного утра.
Глава 1. Контракт
Аня
— Аня, там этот… как его… Марк Алексеевич приехал, — Ленка из соседнего отдела заглядывает в подсобку и округляет глаза. — Сам. По залу идёт. К нам.
Я поправляю бейдж и выхожу в торговый зал. Между стеллажами с крупами и консервами идёт мужчина, которого я видела до этого только на корпоративном сайте. Высокий, в тёмно-сером пальто, которое стоит как три моих зарплаты. У него лицо человека, который не привык ждать. И глаза, которые смотрят сквозь, а не на.
— Анна Сергеевна? — он останавливается ровно напротив моего отдела. — Можно вас на минуту?
Я киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается. Что я сделала не так? Какая-то жалоба? Неправильно пробитый чек?
В переговорной на втором этаже он садится напротив, кладёт на стол папку и смотрит на меня так, будто прикидывает, выдержу ли я то, что он скажет.
— Моя жена ищет суррогатную мать, — говорит он ровным голосом, без единой эмоции. — Вы подходите по медицинским параметрам. Вознаграждение — пять миллионов рублей. Плюс ежемесячное содержание в течение беременности. Все расходы на медицину берём на себя.
Я слышу цифру — пять миллионов. И понимаю, что это решает всё. Ипотека — четыре двести. Мамино лечение — семьсот. И ещё останется на первое время.
— Почему я? — вырывается у меня.
— У вас хорошие анализы, подходящий возраст, вы рожали здорового ребёнка. — Он говорит всё так же ровно, как будто зачитывает резюме. — К тому же вы работаете в моей компании. Я смогу… присматривать.
Последнее слово повисает в воздухе. Присматривать. Как за оборудованием.
— Мне нужно подумать.
— Думайте, — он встаёт. — Но недолго. У жены возрастные ограничения. Завтра ждём вас в клинике «Мать и дитя» на Кутузовском. Если согласитесь.
Он уходит, оставляя на столе визитку и папку с договором. Я открываю. Читаю. Суррогатная мать обязуется… биологические родители обязуются… В юридических формулировках нет ни одного слова про то, что я буду чувствовать. Про то, каково это — отдать ребёнка, которого носила девять месяцев. Про то, что сердце — это не орган, который прописан в контракте.
Вечером я сижу у маминой кровати и рассказываю. Мама кашляет, отворачивается к стене и молчит. Потом говорит тихо:
— Не делай этого, дочка. Не ради меня.
— Мам, у нас нет выбора. Банк уже прислал уведомление о продаже квартиры с торгов.
— Продадут — снимем жильё. Не впервой.
— Мам, тебе нужно лечение. Операция. Ты хоть понимаешь, что если мы её не сделаем, через год тебя не станет?
Она молчит. Я знаю, что она всё понимает. И я знаю, что выбора нет. Или есть — но он иллюзия. Я подписываю договор через два дня, сидя в кабинете юриста Марка Алексеевича. Вероника, его жена, красивая женщина с холодными глазами, пододвигает ко мне ручку.
— Спасибо, Аня, — говорит она, но её «спасибо» звучит как команда. — Вы делаете для нас огромное дело.
Я подписываю. Ручка скользит по бумаге, оставляя чернильный след, который разделит мою жизнь на «до» и «после».
Марк
Я не хотел этого ребёнка. Я сказал об этом Веронике прямо, когда она в очередной раз привезла меня в клинику.
— Ты пойми, — говорил я ей за ужином на нашей кухне, которая больше похожа на шоурум, чем на место, где едят, — ребёнок — это не проект. Это не ремонт и не бизнес. Это живой человек, который будет требовать тебя каждую минуту.
— Ты просто эгоист, — она даже не подняла глаз от телефона. — Все мужчины в сорок лет боятся отцовства. Это нормально.
Нормально. Она называет нормальным то, что я в сорок один год не чувствую ничего, кроме усталости. Что мой брак давно превратился в сосуществование двух незнакомых людей в одной квартире. Что я не хочу продолжения ни своего рода, ни фамилии, ни чего бы то ни было ещё.
Но Вероника умеет добиваться своего. Она подсунула мне документы на подпись, а я подписал. Она выбрала суррогатную мать — я даже не вникал в детали. Анна Сергеевна, продавец из нашего супермаркета. Обычная женщина, которая нужна нам как функция. Носитель. Инкубатор.
Когда я впервые увидел её в магазине, я подумал только: «Нормальная. Здоровая. Подойдёт». Ничего больше. Ни намёка на то, что через несколько месяцев я буду сидеть в её маленькой кухне, пить чай с мятой и говорить о том, о чём не говорил ни с кем и никогда.
Я не верил в любовь. Я верил в контракты, обязательства и контроль. Но жизнь — та ещё иронистка. Она взяла мой самый главный контракт и переписала его так, как сочла нужным.
— Марк Алексеевич, вы вообще слушаете? — голос юриста выдёргивает меня из мыслей. — Мы готовы?
— Да. Готовы.
Я смотрю на Анну Сергеевну, которая сидит напротив и внимательно читает каждую строчку. У неё тёмные волосы, собранные в небрежный пучок. Простая блузка. Немного бледная. И такие уставшие глаза, что мне вдруг становится не по себе.
— Извините, — тихо говорит она, — можно я уточню?
— Конечно, — отвечает Вероника раньше меня, с той фальшивой любезностью, которую я так ненавижу.
— Здесь написано, что в случае невынашивания я не получаю полную сумму. Только медицинские расходы. Правильно я понимаю?
— Да, — подтверждает юрист. — Это стандартная практика.
Аня кивает и подписывает. Я вижу, как дрожит её рука. И впервые за всё время этой сделки чувствую что-то, похожее на стыд.
Глава 2. Перенос
Аня
Процедура переноса эмбриона — это не больно. Это странно. Ты лежишь на кушетке, над тобой врачи в масках, а в тебя вводят жизнь, которую ты не выбирала. Вернее, выбрала — но не так, как выбирают ребёнка. А так, как выбирают ипотечный платёж: потому что надо.
Рядом сидит Вероника. Она держит меня за руку — точнее, делает вид, что держит. Её пальцы холодные и напряжённые, как у человека, который боится испачкаться.
— Всё будет хорошо, — говорит она. Но я слышу: «Ты должна справиться. Это твоя работа».
Марка в клинике нет. Наверное, он на совещании. Или не захотел приезжать. Я его понимаю. Если бы у меня был выбор не участвовать в этом, я бы тоже не участвовала.
После процедуры мне положено лежать два часа. Я лежу и смотрю в белый потолок. Думаю о маме. О том, как она позвонила вчера и сказала, что температура поднялась. О том, что лекарства стоят сорок тысяч в месяц. О том, что я сделала это ради неё. И о том, что из-за этого всего я забыла, ради чего живу я сама.
— Аня? — в палату заглядывает медсестра. — К вам приехали.
Я не жду никого. Но в дверях появляется Марк. Он в том же пальто, что и в магазине. Стоит, как будто сомневается, можно ли войти.
— Можно? — спрашивает он.
— Вы же хозяин, — отвечаю я и тут же жалею о тоне. Он ничего мне не сделал. Просто так получилось.
Он заходит и садится на стул у окна.
— Как вы?
— Нормально. Правда, нормально.
— Вероника сказала, что всё прошло штатно.
— Значит, штатно.
Он смотрит на меня, и впервые я вижу в его глазах не лёд, а что-то живое. Не знаю, что это — беспокойство, любопытство или просто неловкость. Но от этого взгляда мне становится теплее.
— Вы можете идти, — говорит он, — я вызову водителя.
— Спасибо. Я на метро.
— Вам сейчас нельзя перегружаться, — он хмурится. — Я отвезу.
Я не спорю. У него машина с подогревом сидений и водителем, который открывает дверь. Я чувствую себя самозванкой, но мне плевать. Усталость сильнее гордости.
В машине мы молчим. Он смотрит в окно, я — в телефон. Мама пишет: «Как ты? Всё прошло?» Отвечаю: «Да, мам, всё хорошо. Вечером расскажу».
— Это ваша мама? — вдруг спрашивает Марк.
— Да. Она у меня болеет.
— Я знаю. Мне юристы передавали ваше досье.
Досье. Я усмехаюсь. У каждого из нас своя роль. Он — олигарх, который читает досье. Я — женщина из досье, которая продаёт своё тело в аренду.
— А у вас есть родители? — спрашиваю я, чтобы прервать тишину.
— Отец умер семь лет назад. Мать живёт в Израиле. Мы мало общаемся.
— Почему?
— Потому что она не приняла мой развод с первой женой. Потом — мой брак с Вероникой. Потом — всё остальное.
— С первой женой? — я удивляюсь. — Я думала, Вероника — ваша единственная.
— Первая жена, Алина, умерла. Не развод. Извините, — он смотрит на меня. — Я неточно выразился. Мать не приняла то, что я женился через два года после смерти Алины.
Мне становится неловко. Я лезу в чужую жизнь, как в тёмную комнату.
— Извините, — говорю я. — Это не моё дело.
— Теперь, наверное, ваше, — произносит он тихо. — Раз вы носите моего ребёнка.
Я не знаю, что ответить. Машина останавливается у моего подъезда — старой панельной девятиэтажки с облупившимися стенами. Марк выходит первым, обходит машину и открывает мне дверь. Я выбираюсь, чувствуя себя героиней дурацкого фильма про Золушку.
— Спасибо, — я поправляю сумку.
— Не за что, — он не уходит, смотрит на мой подъезд. — Здесь безопасно?
— В каком смысле?
— В смысле — не страшно вечером одной?
— Марк Алексеевич, я здесь всю жизнь. Нормально.
— Я могу снять вам квартиру получше. На время.
— Не нужно. У меня мама здесь. Она не переехала бы, даже если бы я её попросила.
Он кивает и вдруг спрашивает:
— А можно мне подняться? Познакомиться с вашей мамой?
Я теряюсь. С одной стороны, это нелепо. С другой — он отец ребёнка, которого я ношу. Ему, наверное, нужно знать, в каких условиях растёт его будущий наследник.
— Поднимайтесь, — говорю я.
Мама встречает нас на кухне. Она в стареньком халате, исхудавшая, но с прямой спиной. Смотрит на Марка, как на диковинного зверя.
— Мам, это Марк Алексеевич. Мой… работодатель.
— Я знаю, кто это, — мама кашляет. — Проходите. Чаю?
— Спасибо, не откажусь.
Он садится на табуретку у окна, и она под ним скрипит. Мама разливает чай, ставит на стол конфеты, которые я купила к её дню рождения три месяца назад. Марк берёт одну, разворачивает и ест. Так просто. Как будто он не миллиардер, а сосед, зашедший на огонёк.
— Вы на Аню не давите, — вдруг говорит мама. — Она у меня хрупкая.
— Мам!
— А что? — она не смущается. — Пусть знает. Вы, конечно, человек серьёзный, но Аня вам не кукла. Она — живая.
Марк смотрит на неё внимательно, потом на меня. И кивает.
— Я знаю, — говорит он. — Именно поэтому я здесь.
Когда он уходит, мама долго смотрит в окно, а потом произносит:
— А он не такой, каким кажется.
— Ты видела его пятнадцать минут.
— Я видела, как он на тебя смотрел, — она слабо улыбается. — Не как на инкубатор.
Я отмахиваюсь, но внутри что-то дрожит. Мама умеет видеть то, чего я сама боюсь признать. А я боюсь, что в этой истории я перестаю быть просто исполнителем контракта. И это страшнее, чем ипотека.
Марк
Я не собирался ехать в клинику. В моём графике на этот день стояло три совещания и подписание договора с новым поставщиком. Но в одиннадцать утра я поймал себя на том, что смотрю на часы и думаю: «Как там Аня?»
Это было странно. Я никогда не думал о Веронике с таким беспокойством. О наших с ней проблемах я думал с раздражением, о её здоровье — по расписанию, как о техобслуживании автомобиля. А здесь — какая-то женщина, которую я видел два раза в жизни, и вдруг я отменяю совещание и еду в клинику.
Я стою в коридоре и не решаюсь войти. Через стеклянную дверь вижу, как она лежит на кушетке — бледная, уставшая, но спокойная. И понимаю, что не могу уехать, не поговорив с ней.
Потом я везу её домой и вижу, в каких условиях она живёт. Панельная девятиэтажка. Лифт со скрипом. В подъезде пахнет кошками и сыростью. А внутри — уютно. Маленькая кухня с белыми занавесками, старый диван с пледом, фотографии на стенах. И её мама — сухая, уставшая женщина, которая смотрит на меня с вызовом.
«Вы на Аню не давите. Она у меня хрупкая».
Я не давлю. Я вообще не знаю, что я делаю. Но одно я знаю точно: я больше не могу думать об Ане как о «суррогатной матери из договора». Она стала для меня человеком. И это меня пугает.
Вечером дома Вероника спрашивает:
— Ты был в клинике?
— Да.
— Зачем? Я же была там.
— Захотел посмотреть.
Она поджимает губы. Она всегда так делает, когда что-то идёт не по её плану.
— Марк, ты помнишь наши договорённости?
— Какие именно?
— Я занимаюсь этим проектом. Ты не вмешиваешься.
— Это не проект, Вероника. Это ребёнок. Наш ребёнок. И я имею право участвовать.
Она фыркает.
— Ты сам не хотел участвовать. Что изменилось?
Я не отвечаю. Потому что ответ ей не понравится. Изменилось то, что я увидел Аню не как функцию, а как живого человека. И это потянуло за собой такую цепочку мыслей, в конце которой я не готов оказаться.
Глава 3. УЗИ
Аня
Восемь недель. Утро начинается с тошноты. Не с лёгкой, о которой пишут в книжках, а с той, что выкручивает наизнанку, стоит только встать с кровати. Мама варит мне овсянку, хотя сама едва держится на ногах, и ворчит, что я мало ем.
— Тебе сейчас за двоих нужно.
— Мам, это вообще-то не мой ребёнок, — говорю я в очередной раз, но слова звучат всё неувереннее.
Я знаю, что пока не чувствую связи. Для меня это пока просто усталость, тошнота и странное ощущение, что в животе что-то происходит. Я не хочу привязываться. Нельзя. Это запрещено не контрактом — это запрещено здравым смыслом.
Сегодня первое большое УЗИ, куда Вероника очень хотела попасть, но в последний момент улетела в Париж на какие-то съёмки. У неё свой бизнес — ювелирный бренд, и её жизнь расписана на месяцы вперёд. Она прислала мне голосовое сообщение: «Анечка, извини, не смогу. Марк приедет вместо меня. Скинь потом фото и видео, ладно?»
Марк приезжает за мной сам, без водителя. Я выхожу из подъезда и вижу его — стоит, облокотившись на капот чёрного «Мерседеса», и смотрит на меня так, будто я выхожу не из панельной девятиэтажки, а из дорогого ресторана.
— Доброе утро, — говорит он. — Как вы?
— Тошнит, — честно отвечаю я. — Но это нормально.
— Это ужасно, — он морщится, как от боли. — Вас тошнит, а я ничем не могу помочь.
— Вы уже помогаете. Довезти до клиники — это помощь.
В машине пахнет кожей и его парфюмом — чем-то терпким, с нотками дерева. Я сижу, откинувшись на сиденье, и смотрю в окно. Москва проносится мимо в сером ноябрьском свете.
— Аня, — он вдруг произносит моё имя без отчества, — можно вопрос?
— Задавайте.
— Почему вы согласились? Только деньги?
Я молчу. Собираюсь с мыслями.
— У меня мама больна. Рак лёгкого. Нужна операция, которую государство не делает, а частная клиника выставила счёт в семьсот тысяч. Плюс ипотека. Если я не погашу долг, нас выставят на улицу.
— Это всё?
— В смысле?
— Это всё, что вы получаете от жизни? Долги и обязательства?
Я поворачиваюсь к нему. Он смотрит на дорогу, но по скулам видно, как ходят желваки.
— У меня есть мама, — говорю я. — И это не «долг». Это любовь.
— Любовь не должна стоить вам вашего здоровья и вашего тела.
— А что она должна мне стоить? — я чувствую, как внутри поднимается злая волна. — Вы, человек, у которого всё есть, будете учить меня, как жить? Вы не знаете, каково это — считать копейки, выбирать между лекарством и едой, между отоплением и проездным.
Он резко тормозит у обочины.
— Я знаю, — говорит он тихо, не глядя на меня. — Я вырос в Шадринске, в общежитии, где мы с матерью жили в одной комнате на четырнадцати метрах. Знаю, что такое пустой холодильник. Знаю, что такое носить чужую одежду.
Я осекаюсь. Мне было проще думать, что он — сноб, который родился с серебряной ложкой. Так легче его ненавидеть. А теперь оказывается, что он — такой же, как я. Просто у него получилось выбраться.
— Извините, — произношу я.
— Не извиняйтесь. — Он заводит машину. — Просто не думайте, что мне незнакомо ваше положение. Поэтому я и хочу помочь.
В клинике нас встречает врач — пожилая женщина с усталыми глазами. УЗИ-кабинет маленький и тёмный, только экран светится. Я ложусь на кушетку, поднимаю кофту. Гель холодный, и я задерживаю дыхание.
И вдруг — звук. Быстрый, ритмичный, оглушительный в тишине кабинета.
— Это сердцебиение, — говорит врач, улыбаясь. — Всё отлично. Плод развивается нормально.
Я смотрю на экран — там, среди серых разводов, что-то пульсирует. Маленькая точка, из которой вырастет человек. Человек, которого я ношу под сердцем, но который не будет моим.
Я перевожу взгляд на Марка. Он застыл, глядя на экран. В его глазах — что-то, чего я там не видела раньше. Страх? Изумление? Надежда?
— Это ваш ребёнок, Марк Алексе
— Это… — он не договаривает, будто слова застряли в горле. Потом делает шаг ближе к экрану, словно хочет разглядеть эту пульсирующую точку получше, впитать её, поверить.
Врач улыбается чуть теплее, чем до этого:
— Чёткое сердцебиение, хороший ритм. Всё идёт по плану. Сейчас сделаем замеры, посмотрим параметры…
Аня лежит, не отводя взгляда от экрана, и впервые за эти восемь недель чувствует не тошноту и не тяжесть, а странное, колючее любопытство. Эта маленькая точка — она настоящая. Она живёт. И от этого становится одновременно страшно и как будто чуть легче — будто теперь есть что-то, что важнее её усталости и злости.
Марк стоит, сжав кулаки, и Аня замечает, как дрожат у него пальцы. Он не смотрит на неё — он смотрит только на экран, будто боится, что если моргнёт, точка исчезнет.
— Можно… можно фото? — тихо спрашивает он.
— Конечно, — врач кивает и щёлкает кнопками, распечатывает снимок. — Вот. Первое фото.
Он берёт его дрожащими руками, смотрит, будто это не чёрно‑белая клякса, а целая вселенная.
— Спасибо, — шепчет он, и в этом «спасибо» столько всего, что Ане становится неловко.
В коридоре клиники пахнет антисептиком и кофе из автомата. Аня застёгивает пальто, чувствуя, как мир снова становится обычным: серым, шумным, городским.
— Ты молодец, — вдруг говорит Марк, и в голосе у него нет ни снисхождения, ни жалости — только уважение. — Я не знал, что это так… тяжело.
— Теперь знаешь, — отвечает она, чуть усмехаясь, чтобы скрыть, как ей приятно это услышать. — Но это не меняет условий контракта.
Он кивает, не спорит. Но в глазах у него что-то поменялось — будто он увидел не просто «услугу», а человека.
— Я хочу быть на всех УЗИ, — говорит он твёрдо. — И на приёме у врача. Если ты не против.
Аня задумывается. Ей хотелось, чтобы всё было сухо, по делу, без лишних эмоций. Но сейчас, после этого звука, после этой точки на экране, она понимает, что одной ей будет тяжелее.
— Ладно, — кивает она. — Только без сюсюканья, ладно?
— Без сюсюканья, — серьёзно соглашается он и вдруг улыбается, и эта улыбка делает его совсем другим — не строгим бизнесменом, а просто мужчиной, которому не всё равно.
На улице моросит дождь, капли стекают по стеклу «Мерседеса». По дороге Марк звонит кому-то, коротко распоряжается:
— Перенеси встречу. Сегодня я не смогу. Да, важно.
Потом поворачивается к Ане:
— Давай заедем к твоей маме. Хочу познакомиться. И… хочу сам поговорить насчёт операции. Есть клиника, где делают такие вмешательства. Я знаю человека, который там главврач.
Аня замирает.
— Не надо, — начинает она, но он перебивает мягко, но твёрдо:
— Надо. Ты делаешь для меня самое важное, что вообще можно сделать. Пусть я сделаю хоть что-то для тебя и твоей мамы. Не как заказчик. Как человек, который понимает, каково это — когда страшно и не на кого опереться.
Она смотрит на него долго, будто пытается найти подвох. Но подвоха нет. Только усталость, искренность и желание помочь.
— Хорошо, — наконец шепчет она. — Спасибо.
Мама открывает дверь, вытирает руки о фартук, улыбается, но тут же хмурится, увидев Аню бледной:
— Опять плохо? Садись, я сейчас чай…
— Мам, это Марк, — перебивает Аня. — Он… он отец ребёнка. И он хочет помочь с операцией.
Мама смотрит на Марка, и в её взгляде столько боли и надежды, что он опускает глаза, будто ему неловко за эту надежду.
— Здравствуйте, — говорит он тихо. — Я сделаю всё, что смогу.
И Аня вдруг понимает: контракт не изменился. Ребёнок по-прежнему не будет её. Но сейчас рядом с ней — не просто заказчик. Сейчас рядом — человек, который не отвернулся. И этого, пожалуй, уже достаточно, чтобы дышать чуть свободнее.
