Брожу ли я вдоль улиц шумных,Вхожу ль во многолюдный храм,Сижу ль меж юношей безумных,Я предаюсь моим мечтам. Я говорю: промчатся годы,И сколько здесь ни видно нас,Мы все сойдем под вечны своды –И чей нибудь уж близок час.
Брови царь нахмуря,Говорил: «ВчераПовалила буряПамятник Петра».Тот перепугался.«Я не знал!.. Ужель?» –Царь расхохотался.«Первый, брат, апрель!» Говорил он с горемФрейлинам дворца:«Вешают за моремЗа два !
Брадатый староста АвдейС поклоном барыне своейЗаместо красного яичкаПоднес ученого скворца.Известно вам: такая птичкаУмней иного мудреца.Скворец, надувшись величаво,Вздыхал о царствии небесИ приговаривал картаво:«Христос воскрес!
Великий день БородинаМы братской тризной поминая,Твердили: «Шли же племена,Бедой России угрожая;Не вся ль Европа тут была?А чья звезда ее вела!..Но стали ж мы пятою твердойИ грудью приняли напорПлемен
«Больны вы, дядюшка? Нет мочи,Как беспокоюсь я! три ночи,Поверьте, глаз я не смыкал». –«Да, слышал, слышал: в банк играл». Между 1813-1817
Бог веселый виноградаПозволяет нам три чашиВыпивать в пиру вечернем.Первую во имя граций,Обнаженных и стыдливых,Посвящается втораяКраснощекому здоровью,Третья дружбе многолетной.
Часто, часто я беседовалС болтуном страны ЭллинскияИ не смел осиплым голосомС Шапеленом и с РифматовымВоспевать героев севера.Несравненного ВиргилияЯ читал и перечитывал,Не стараясь подражать емуВ нежных чувствах и гармонии.
Близ мест, где царствует Венеция златая,Один, ночной гребец, гондолой управляя,При свете Веспера по взморию плывет,Ринальда, Годфреда, Эрминию поет.Он любит песнь свою, поет он для забавы,Без дальных умыслов;
Блестит луна, недвижно море спит,Молчат сады роскошные Гассана.Но кто же там во мгле дерев сидитНа мраморе печального фонтана?Арап эвнух, гарема страж седой,И с ним его товарищ молодой.
В роще сумрачной, тенистой,Где, журча в траве душистой,Светлый бродит ручеек,Ночью на простой свирелиПел влюбленный пастушок;Томный гул унылы трелиПовторял в глуши долин…
