В стародавние времена, когда мир был прозрачнее, а судьба отзывалась на каждое слово, как туго натянутая струна, жил в одной деревне вдовец с дочерью-подростком. Жили они не тужили, пока не вздумалось мужику жениться во второй раз. Взял он в дом вдову Марфу – женщину дородную, голосистую, с руками, привыкшими больше к затрещинам, чем к ласке. И была у Марфы своя дочка, Наталья, девица под стать матери – ленивая да спесивая.
Вот тут-то и началась для стариковой дочери, кроткой Полины, жизнь, похожая на затянувшуюся осень. Новая хозяйка в доме, прижимистая и властная, с первого дня невзлюбила падчерицу. Её раздражало всё: и тихий голос девушки, и её умелые руки, и даже то, как ловко она управлялась с прялкой. Марфа, эта самая ненавистная мачеха, отдыху не давала ни Полине, ни своему новому мужу. С утра до ночи разносился по двору её командный рык, требовавший для падчерицы работы погрязнее да потяжелее. Собственная же дочь Марфы, Наталья, целыми днями била баклуши, щёлкала семечки да любовалась своим отражением в начищенном самоваре, пока Полина, сбиваясь с ног, таскала воду, месила тесто и скребла полы.
Терпение старика лопнуло в один из промозглых ноябрьских вечеров. Марфа, уперев руки в крутые бока, заявила, что в избе стало тесно, а прок от Полины – один убыток.
— Вези свою дочь в лес, в землянку, — прошипела она мужу, сверкая глазами из-под насупленных бровей. — Там, в тишине-то, она больше напрядет. Чего ей зря хлеб переводить?
Старик пытался возражать, но Марфа так на него цыкнула, что он съёжился, словно провинившийся пёс. Что делать? Против бабьего крика да хитрых истерик мужицкая сила – что горох об стену. Наутро, как ни рыдала душа старика, запряг он лошадёнку, посадил в телегу бледную Полину, дал ей узелок с огнивом, кремнем да мешочком гречневой крупы, и повёз в лесную чащу.
Землянка, крытая дёрном, стояла на краю оврага, забытая богом и людьми. Внутри пахло сыростью и запустением. Протопив печь, Полина села на чурбачок, пододвинула к себе прялку и горько заплакала. Но слёзы делу не поможешь. Вытерев глаза, она собралась с духом и принялась за кашу. Только заварила, как откуда ни возьмись из щели выскочила серенькая мышка-норушка. Она встала на задние лапки, повела розовым носиком и пропищала тоненьким голоском:
— Девица, девица! Дай мне ложечку кашки! С самого утра крошки во рту не было.
Полина, будучи от природы сердобольной, тут же улыбнулась сквозь слёзы.
— Ой, моя мышенька! — ответила она, зачерпывая полную ложку. — Разговори мою скуку, развей тоску-печаль, а я тебя не одной ложкой, а досыта накормлю.
Мышка обрадовалась, наелась до отвала душистой гречневой каши с конопляным маслицем и, поблагодарив, юркнула обратно в норку.
Но ночь в лесу — время страшное. Едва за окнами сгустилась непроглядная тьма, как землянка вздрогнула от тяжёлых шагов. Дверь с треском распахнулась, и на пороге вырос огромный бурый медведь. Шерсть его лоснилась, маленькие глазки хищно блестели, отражая пламя печи.
— Ну-ка, девица, — заревел он, обнажая жёлтые клыки, — туши огни да давай в жмурки играть. Коли проиграешь — съем!
У Полины душа ушла в пятки. Она вжалась в угол, не в силах вымолвить ни слова. В этот миг что-то тёплое и пушистое защекотало её шею. Это мышка вскарабкалась ей на плечо и, прижавшись к самому уху, зашептала:
— Не бойся, хозяюшка! Скажи: «Давай сыграем!» Потуши огонь, а сама под печь полезай да затаись. Я за тебя стану бегать и в колокольчик звенеть. Он меня ни в жизнь не поймает!
Собрав остатки мужества, Полина дрожащим голосом крикнула: «Давай!» — и дунула на лучину. Землянка погрузилась во мрак. Девушка мигом нырнула в подпечье и замерла, боясь дышать. А мышка схватила маленький колокольчик, что висел на печной заслонке, и принялась носиться по всей избе. То в одном углу зазвенит, то под потолком, то под лавкой. Медведь, туповатый от природы, словно огромная мохнатая кукла, ревел от злости, бросался на звук, хватал лапами воздух, крушил всё вокруг. Полетели в стороны поленья, перевернулся горшок. Бросал он полешки, бросал, разметал весь дровяной запас, да так ни разу и не попал по юркой мышке. Выбившись из сил, медведь тяжело засопел, перестал рычать и удивлённо пробасил, потирая ушибленную лапу:
— Ну и мастерица же ты, девица, в жмурки играть! Ловчее тебя игрока ещё не встречал. За это не трону тебя, а награжу по-царски. Жди утром стадо коней да воз чистого серебра.
С этими словами зверь вывалился наружу и исчез в ночи, словно его и не было. Полина всю ночь не сомкнула глаз, но едва первые лучи солнца позолотили верхушки сосен, как снаружи раздалось ржание и топот. Выглянув, девушка ахнула: перед землянкой пасся табун великолепных коней, а рядом стояла телега, доверху набитая серебряными монетами и утварью.
Тем временем Марфа сидела у окна и вся исходила злобным нетерпением. Ей не терпелось услышать, как нерадивый муж привезёт в кузове одни косточки. Когда старик уехал, она аж подпрыгивала от радости. Наконец во дворе залаяла собачка Жучка:
— Тяф-тяф-тяф! Хозяин едет! Не с пустыми руками, а с дочкой родной, стадо коней гонит, воз серебра везёт!
— Врешь, мерзкая собачонка! — взвизгнула мачеха, выбегая на крыльцо. — То не серебро звенит, то её косточки в кузове гремят! Но когда ворота распахнулись, и она увидела живую и здоровую Полину, восседающую на возу с серебром, а следом — табун породистых лошадей, у Марфы от жадности перехватило дыхание, а глаза буквально налились кровью. Зависть — чувство столь же липкое и удушающее, как действия этой самой мачехи по отношению к своей падчерице, затмила её разум.
— Экая важность! — закричала она, хватая мужа за рукав и брызгая слюной. — Твоя рохля всего-то один воз притащила, а моя умница-разумница, моя ненаглядная Наташенька два стада пригонит, два воза серебра притащит! Немедля запрягай обратно, вези мою дочь в ту заветную землянку!
Старик, кряхтя и вздыхая, попытался вразумить жену, но мачеха и слушать ничего не желала. Она собственноручно собрала узелок для дочери, дала ей новый кремень, огниво да мешочек с крупой, наказав ни с кем не делиться и всё делать по-своему. Усадила перепуганного мужа и сияющую от предвкушения богатства Наталью в телегу и махнула рукой.
Оказавшись в землянке, Наталья первым делом, как и Полина, заварила себе кашу, да только не простую, а на меду и с маслом. Гречневый пар пошёл по избе, аппетитно щекоча ноздри. Из норки тут же выскользнула всё та же мышка. Она узнала знакомый запах и обрадовалась, думая, что снова встретит добрую девицу. Встав на задние лапки, мышка вежливо попросила:
— Наташка! Наташка! Сладка ль твоя кашка? Дай хоть ложечку, Христа ради!
Но Наталья, надутая и высокомерная, как и её мать, лишь презрительно скривила губы. Вся злоба, которую новая жена принесла в дом старика, целиком перекочевала и к её дочери.
— Ишь какая прыткая! — закричала она грубым голосом. — Всякая мышь на мою кашу рот разевает! — и со всего размаху швырнула в мышку деревянной ложкой.
Мышка едва успела увернуться от смертельного удара, обиженно пискнула и скрылась в глубокой норе, затаив тяжёлую обиду. А Наташка, ничуть не смутившись, умяла весь горшок до дна, сыто рыгнула, позадула огонь в печи, прилегла в угол на мягкую солому и захрапела, даже не подумав ни о какой опасности.
В самую полночь, как и прежде, с грохотом вломился медведь. От его рёва Наташка мигом проснулась и затряслась от ужаса, зубы её застучали мелкой дробью.
— Эй, где ты, девица? — зарычал зверь. — Давай в жмурки играть. Покажь свою удаль молодецкую!
Страх сковал Наталью по рукам и ногам. Она лишь беззвучно разевала рот, как рыба на берегу, и не могла вымолвить ни слова.
— А, ты вот где прячешься! Вижу, не робкого десятка, коли молчишь, — пробасил медведь, найдя её в темноте по запаху страха и свиного сала. Он насильно вложил в её дрожащую ладонь колокольчик. — На, держи инструмент! Звони и бегай, а я буду ловить.
Но Наташка, в отличие от Полины, не умела ни быстро бегать, ни, тем более, просить о помощи. Рука её тряслась как в лихорадке, и колокольчик в ней трезвонил бесперечь, выдавая её местоположение с головой. Она металась по тёмной землянке, спотыкаясь о лавки и рассыпанные дрова.
В этот момент из норки выглянула мышка. Глаза её горели недобрым огоньком, и вместо помощи она приговорила тоненьким, но твёрдым голосом:
— Злой девице живой не быть! Не обижай малых зверушек, тогда и крупные тебя не тронут!
Медведь, которому надоела эта бестолковая возня, в два прыжка настиг девицу. Схватил он бабину дочь своей могучей лапой, и в тот же миг задушил её и съел, оставив лишь горстку косточек. Никакого серебра, никаких коней — только мрак и тишина вновь воцарились в лесной землянке.
Утро настало солнечное, но не для Марфы. Её буквально колотило от нетерпения. Она вытолкала старика в лес, приказав гнать лошадей во весь опор. Сама же вышла за ворота и, сложив руки под фартуком, принялась мерить шагами дорогу, предвкушая триумф. Собачка Жучка, почуяв неладное, заскулила и залилась тоскливым лаем:
— Тяф-тяф-тяф! Не бывать домой бабиной дочери! Едет старик на пустом возу, костьми в кузове гремит!
У мачехи потемнело в глазах. Она схватила с земли палку и швырнула в собаку.
— Замолчи, мерзкая тварь! — заорала она. — Врёшь ты всё! То моя красавица едет, стада гонит, возы, полные злата и серебра, везёт! — и, сменив гнев на притворную ласку, вынесла собаке румяный блин. — На, скушай! И говори, как я велю: бабину дочь в злате да в серебре привезут, а стариковой дочери даже нищие женихи не возьмут!
Жучка, будучи честной псиной, блин съела, но врать не стала. Отряхнувшись от крошек, она задрала морду к небу и завыла ещё громче, перекрывая своим воем все окрестности:
— Тяф-тяф-тяф! Старикову дочь замуж за хорошего человека отдадут, а бабиной дочери одни косточки в кузове привезут!
Что ни делала мачеха: и блины пекла, и сахарные косточки носила, и била Жучку смертным боем — собака стояла на своём, словно сама судьба говорила её устами.
Наконец, на дороге показался старик. Он ехал медленно, низко опустив голову. Телега была пуста, лишь в углу сиротливо стоял старый лубяной кузов. У Марфы сердце сперва ушло в пятки, а затем подскочило к горлу. Старик молча спрыгнул с телеги, снял кузов и поставил его у ног жены. Марфа, чувствуя неотвратимую беду, дрожащими руками открыла крышку. То, что она увидела, заставило её попятиться и издать леденящий душу вопль — в кузове, на чистой тряпице, лежали обглоданные косточки. Это было всё, что осталось от её нелюбимой, но всё же дочери. Жадность и жестокость матери обернулись против её собственного ребёнка. Вся та ненависть, что излучала эта женщина, будучи мачехой для Полины, вернулась к ней стократным горем. Она выла, рвала на себе волосы, каталась по земле, и в этом диком, неистовом горе, смешанном с чудовищной злостью, её сердце не выдержало. К вечеру того же дня она слегла, а наутро её нашли бездыханной.
Так наказала судьба злую мачеху за её черную зависть и жестокость. Старик же, немного погоревав для приличия, вздохнул с невероятным облегчением. Словно камень с души свалился. В доме наконец-то наступили мир и покой. Слух о чудесном спасении и богатстве Полины быстро разнёсся по всей округе. Вскоре к ней посватался добрый и работящий молодец из соседнего села, сын мельника, давно заглядывавшийся на скромную красавицу, но боявшийся злого языка её мачехи. Свадьбу сыграли шумную, с песнями и плясками на весь мир. Старик сидел во главе стола, поминутно утирая рукавом слёзы умиления, а мышка-невидимка, сидя под полом у печки, доедала третий кусок свадебного пирога, припасённый для неё хозяйкой. И стали они жить-поживать, детей растить да добра наживать, вспоминая страшную сказку только в долгие зимние вечера. А собачка Жучка, как самая верная предсказательница, до самой старости спала на мягкой подстилке и получала лучшие куски с барского стола.
