Смешная сказка: как глупая цапля и журавль сватались, где вместо решительности — смехотворная неразбериха. Узнайте, чем закончилась эта болотная история!
На краю огромного Брусничного болота, где мох похож на мягкий зелёный бархат, а воздух звенит от комариных песен, стояли две избушки. Одну, что у Кривой Сосны, сколотил себе Журавль. Был он собой высок, статен, носил серый сюртук и красную пилотку, а шагал так размашисто, что за один шаг семь кочек перемахивал. Вторую избушку, на другом конце болота, у Осинового Пня, справила Цапля. Дама она была видная, с длинным клювом, в платье пепельного цвета и с таким выражением глаз, будто она знает какую-то тайну про каждую лягушку в округе.
Жили они так, вроде и соседи, а вроде и нет. Утром Журавль выходил на крыльцо, разминал свои длиннющие ноги и отправлялся ловить лягушек. Цапля в это же время замирала у своего плетня, превращаясь в изящную статую, чтобы потом молниеносно выхватить из воды зазевавшегося карасика. Жили — не тужили, но однажды осенний ветер завыл особенно уныло, застучали по крыше холодные дожди, и Журавль, сидя у себя в избушке, вдруг ощутил, что в доме как-то подозрительно тихо. Раньше тишина его радовала, а теперь казалась глухой и беспросветной. Не с кем перекинуться словом, не для кого раздувать самовар. Скучно. Тоскливо. Глупо как-то одному на болоте куковать.
«А не жениться ли мне? — подумал Журавль и от удивления даже уронил ложечку. — Право слово, чем я хуже других? Вон, у селезня жена есть, даже у старого бобра есть бобриха. А я чем не жених? Длинноног, правда, да и платье коротковато, но зато я важный, серьезный, не какой-нибудь там вертихвост».
Мысль эта завладела им целиком. Он еще раз критически осмотрел свое отражение в начищенной дверной ручке, поправил пилотку и решительно шагнул за порог.
— Пойду-ка я к Цапле свататься! — объявил он лягушкам, но те лишь шарахнулись в воду, не оценив торжественности момента.
И зашагал Журавль по болоту — тяп-тяп! — только брызги в стороны. Семь верст топь месил длинными ногами, через тростники продирался, с кочек съезжал, пеньки перешагивал. Идет, а сам репетирует: «Мадам Цапля, не соблаговолите ли вы…» — нет, слишком напыщенно. «Эй, соседка, выходи за меня!» — нет, слишком просто. «Сударыня, я намерен составить ваше счастье…» — пожалуй, так.
Так, в раздумьях, и дошел до Осинового Пня. Избушка Цапли аккуратненькая, камышовой крышей крыта, на окнах занавески из паутины (хозяйство! значит, будет порядок в доме). Журавль отдышался, пригладил перышки на голове и постучал клювом в дверь: тук-тук-тук.
— Дома ли хозяйка? — спросил он важным голосом, стараясь стоять так, чтобы ноги казались покороче.
Дверь отворилась, и на пороге показалась Цапля. Вид у нее был слегка заспанный, в крыле она держала вязание из сухих травинок. Увидев Журавля, она не выразила ни радости, ни удивления, лишь чуть склонила голову набок.
— Дома, — ответила она сухо. — Чего тебе, сосед?
Журавль набрал в грудь побольше болотного воздуха, вытянулся в струнку и выпалил:
— Выдь за меня замуж, Цапля!
Тишина повисла такая, что слышно было, как комар чихает за три кочки. Цапля медленно, очень медленно оглядела Журавля с ног до головы. Потом еще раз. Особенно долго ее взгляд задержался на его ногах.
— За тебя? Замуж? — переспросила она таким тоном, будто Журавль предложил ей на зиму в муравейник переехать. — Ну уж нет, голубчик, и не мечтай. Во-первых, ноги у тебя долги — ни в одну приличную галошу не влезут, пороги все собьешь. Во-вторых, платье твое коротко — срамота, все коленки наружу. А в-третьих, чем ты меня прокормишь? Лягушками сушеными? Ступай прочь, долговязый, и не смеши моих лягушек!
С этими словами Цапля захлопнула дверь перед самым клювом ошарашенного Журавля. Щеколда лязгнула так обидно, что у жениха даже пилотка на глаза съехала.
Постоял Журавль, поморгал. Вот тебе и «составить счастье». Несолоно хлебавши, как говорится, хотя он и вообще ничего не хлебал. Развернулся и побрел домой — тяп-тяп! — но теперь уже не бодро, а уныло, нога за ногу, оставляя в грязи глубокие печальные следы.
Пришел, сел на крыльцо, закручинился. «И чего она так? — думал он. — Ноги мне, видите ли, не нравятся. А чем ноги плохи? Модельные ноги, между прочим. Не то что у некоторых — кривые палки. И платье нормальное, удобное, не подолом же по болоту мести. Глупая какая-то Цапля, честное слово».
Тем временем на другом конце болота Цапля тоже не находила себе места. Сначала она была очень довольна собой. Так, мол, и надо этому длинношеему. Будет знать, как свататься без предварительных ухаживаний, без букетика кувшинок, без серенады под окном. Но чем дальше, тем больше ее решимость таяла. Она отложила вязание, подошла к окошку и посмотрела в сторону Кривой Сосны.
«А может, зря я так? — зашевелилась в голове предательская мыслишка. — Он, конечно, журавль, и ноги у него, прямо скажем, не короткие, и платье коротковато, но зато какой ходок! Как он по болоту-то шагает — залюбуешься! Серьезный, основательный. И вообще, чем жить одной да слушать, как ветер в трубе завывает, уж лучше пойти за Журавля. И самовар вместе пить веселее, и на зиму запасы вдвоем делать сподручнее. Нет, определенно, я была глупая».
Сказано — сделано. Цапля быстренько прихорошилась перед осколком зеркальца, накинула на плечи новую накидку из ряски и зашагала через болото к Журавлю. Шла она, в отличие от жениха, не размашисто, а мелкими шажками, переступая с кочки на кочку, грациозно обходя лужи и не замочив ни перышка. В клюве держала гостинец — вяленого карася поприличнее.
Увидев избушку Журавля, она на мгновение замешкалась, но потом решительно постучала в дверь.
Вышел Журавль. Вид у него по-прежнему был хмурый, обиженный. Увидев Цаплю, он не выказал ни радости, ни удивления, лишь чуть прищурился.
— Чего тебе? — спросил он не слишком любезно.
— Журавль, — сказала Цапля и для убедительности помахала карасем, — я подумала. Я была неправа. Возьми меня замуж!
Теперь настала очередь Журавля оглядывать Цаплю с головы до ног. И чем дольше он смотрел, тем отчетливее вспоминал все обиды: «ноги долги», «платье коротко», «прокормить нечем». Его клюв сам собой задрался кверху.
— Нет, Цапля, — произнес он ледяным голосом. — Не надо мне тебя. Совсем не надо. Не хочу я теперь жениться и не возьму тебя замуж. Иди туда, откуда пришла, и карася своего забери. Убирайся!
Цапля так и замерла с поднятым для убеждения карасем. Такого поворота она никак не ожидала. Лицо ее, если можно так назвать клюв, вытянулось еще больше, а в глазах заблестела влага. Она выронила карася, развернулась и, спотыкаясь на ровном месте, побрела прочь, даже не пытаясь обходить лужи. Стыд жег ее пятки, а слезы капали прямо в мох, отчего тот становился еще зеленее.
Журавль проводил ее взглядом и с чувством полного удовлетворения захлопнул дверь. «Вот так-то! — сказал он сам себе. — Будет знать, как отказывать честным журавлям. Пусть теперь поплачет, подумает над своим поведением. Глупая она, все-таки, Цапля».
Однако прошло полчаса, и удовлетворение начало потихоньку испаряться, словно утренний туман. Журавль походил по комнате. Сел. Встал. Выглянул в окно — серо, мокро, скучно. Опять сел. В голову полезли совсем другие мысли.
«А ведь зря, наверное, я ее прогнал, — подумал он. — И отказала-то она мне не со зла, а так, по глупости. Кто ж не глупит? Может, у нее просто настроение было плохое. А может, я и правда не так подошел, не с того начал. А карась-то у нее был знатный, жирный, давно таких не видывал. И накидочка новая. Ко мне ведь шла, старалась. А я ее — в шею. Нехорошо получилось. Не по-соседски. И ведь одному-то, правда, тоска зеленая. Пойду-ка я снова, поклонюсь, попрошу прощения, глядишь — и сладится дело».
И загорелся Журавль этой идеей так сильно, что даже пилотку поправил особенно лихо. Схватил на радостях пучок сушеных комаров — не с пустыми же руками идти — и опять зашагал через болото. Тяп-тяп! — в другую сторону. Уже стемнело, туман поднялся по колено, лягушки квакали какую-то заунывную оперу, но Журавль ничего не замечал. Он репетировал новую, покаянную речь: «Душа моя, Цапля, был я не прав. Глуп был, жесток. Твоя красота затмила мой разум, а обида затуманила сердце. Будь моею женой, и я буду носить тебя на руках… хотя нет, на руках, пожалуй, не смогу, но на крыльях — всенепременно».
Приходит к Осиновому Пню. В окнах темно, только луна отражается в луже у крыльца. Журавль постучал робко, почти шепотом:
— Цапля, ты дома?
Дверь отворилась не сразу. Цапля стояла на пороге закутанная в платок, глаза красные, клюв еще более печальный, чем обычно.
— Чего тебе, Журавль? — спросила она безжизненным голосом.
— Я это, Цапля… — замялся Журавль, переминаясь с ноги на ногу. — Кхм. Я все обдумал. Я вздумал на тебе жениться. То есть не то чтобы вдруг вздумал, а давно хотел, просто ошибался по глупости. Поди за меня замуж. Я и комаров сушеных принес.
Цапля перевела взгляд на жалкий пучок комаров в его крыле. Потом посмотрела на его длинные ноги. Потом на короткое платье. Потом вспомнила, как он ее прогнал. Как она выронила карася. Как спотыкалась о каждую кочку, рыдая от стыда. Обида, которая, казалось, уже улеглась, всколыхнулась с новой силой.
— Нет! — отрезала она, и голос ее звенел, как натянутая паутинка. — Нейду за тебя замуж, долговязый! И комаров твоих мне не надо! У самой есть! Понял теперь, каково это — от ворот поворот получать? Вот и ступай прочь со своими комарами!
И снова дверь захлопнулась перед самым клювом Журавля. Только на этот раз еще и окошко занавеской задернулось, чтобы уж точно не видеть незадачливого жениха.
Постоял Журавль, покрутил пучок комаров в крыле, вздохнул и побрел домой. На полпути съел этих комаров от расстройства — все равно не пригодились. Идет и думает горькую думу: «Ну что за характер! Что за ужасный, вздорный характер! Глупая, глупая птица! Я к ней со всей душой, с покаянием, с комарами, а она опять за свое. Ну и пусть! Не очень-то и хотелось».
Тем временем Цапля, постояв в темной комнате, медленно сползла спиной по двери и села на пол. Глупая обида начала отпускать, и ей на смену пришла глупая тоска, а за ней — еще более глупая рассудительность.
«А ведь он второй раз пришел, — подумала Цапля. — Переступил через свою журавлиную гордость, месил снова семь верст по болоту ради меня. И комаров принес. Ну зачем я опять? Зачем отказала-то? Такой молодец, такой ходок, серьезный, с пилоткой. И правду говорят: одной-то жить совсем невесело. Только лягушки квакают, да зимой ветер прямо в печку задувает. А вдвоем мы бы печку вместе раздували, чай бы пили, разговаривали бы о своем, о птичьем. Эх, глупая я, глупая! Пойду-ка я опять… Может, еще не поздно?»
И в третий раз за этот день Цапля засобиралась к Журавлю. Достала новый платок, повязала покрасивее, схватила для подарка охапку сухого рогоза — подушку набивать — и отправилась в путь. Идет и думает: «Теперь-то я не отступлю. Уговорю, уласкаю, рогоз покажу. Не может быть, чтобы он меня снова прогнал. Мы же взрослые разумные птицы. Надо же понимать, что счастье само в клюв не прилетит».
А в это время Журавль сидел дома и думал в точности то же самое, только про Цаплин рогоз и ее упрямство. «Сложная она, эта Цапля. Обидчивая. Гордая. Но по-своему хорошая. Вон, хозяйство какое имеет — паутина на окнах, вязание, караси вяленые. А что я? Один как перст. Вся моя еда — лягушки, вся мебель — пенек. Скукотища. Эх, пойду-ка еще раз. Попытка — не пытка, а третья попытка — так и вовсе судьба».
И зашагал Журавль снова. Тяп-тяп! — навстречу своей судьбе. Только на этот раз он выбрал другую тропку, через ивняк, и не заметил, как разминулся с Цаплей, которая шла через осоку.
Так они и шли. Журавль — к Цапле, а Цапля — к Журавлю. И встретились ровно посередине болота, на Большой Кочке, что возле Старой Коряги. Увидели друг друга и замерли.
Журавль кашлянул, снял пилотку и даже немного поклонился:
— Цапля, ты ли это? А я как раз к тебе… хотел сказать… что я был неправ. И ноги у меня не такие уж и длинные, и платье я готов удлинить, если надо, и прокормить тебя смогу — у меня на примете отличное лягушачье пастбище. Давай уже поженимся, а?
Цапля стояла, прижимая к груди охапку рогоза, и из ее глаз снова готовы были брызнуть слезы, но на этот раз от радости. Наконец-то!
— И я к тебе, Журавль, — произнесла она дрожащим голосом. — Я была глупая. Очень глупая. И ноги у тебя замечательные, и платье аккуратное, и вообще ты самый лучший журавль на всем болоте. Я согласна!
Казалось бы, вот оно — счастье. Но тут Журавль, который уже протянул было крылья для объятий, вдруг замер. Что-то его кольнуло. Что-то такое маленькое, ехидное, скребущееся в глубине души. Какая-то вредная мыслишка.
— Постой, постой, — пробормотал он, и его клюв снова задрался. — Значит, так? Значит, я к тебе два раза ходил — ты меня гнала. А теперь, когда ты пришла, я сразу должен согласиться? А где справедливость? Где, я спрашиваю, гордость? Ты подумала, что я просто так, по первому зову, все забуду?
Цапля опешила. Вся радость, рогоз, слезы — все смешалось в один серый ворох.
— Но ты же сам шел ко мне! — воскликнула она. — Ты сам сказал, что был неправ!
— Мало ли что я шел! — уперся Журавль, хотя в глубине души уже понимал, что несет какую-то глупую чушь. Но остановиться уже не мог. — Шел и раздумал. И вообще, у тебя клюв слишком тонкий для солидной дамы!
— Ах, клюв тонкий?! — взвилась Цапля, мигом забывая все свои мирные намерения. — А у тебя шея — как оглобля! И ты мне еще будешь про клюв говорить? Да я к тебе с рогозом, с душой раскрытой, а ты опять выкобениваешься? Ну и стой тут, долговязый! Не надо мне такого мужа!
— И не надо! — крикнул Журавль, разворачиваясь. — Подумаешь, рогоз! У меня своего рогоза — хоть пруд пруди!
— Вот и женись на своем пруду! — крикнула вдогонку Цапля и швырнула в него охапкой рогоза. Но не попала — Журавль слишком быстро шагал прочь.
И разошлись они в разные стороны, кипя от злости и обиды. Но не успел Журавль пройти и полверсты, как его запал угас, и он снова начал думать: «Ну что я опять наделал? Зачем про клюв-то сказал? Хороший клюв, удобный. И сам ведь к ней шел. Чего же я развернулся? Глупо как! Глупо и нелепо. Наверное, она уже домой пришла, плачет бедная, рогоз собирает. Пойду-ка я обратно».
А Цапля тем временем шлепала по грязи и думала в точности то же самое: «Ну зачем я опять? Зачем вцепилась в него? Ну сказал про клюв — подумаешь. Мог бы и промолчать. А я тоже хороша — шею обозвала. Не шея у него, а царская осанка! Надо вернуться. Он, наверное, страдает, пилотку нервно теребит. Пойду извинюсь».
И она развернулась. И он развернулся.
И встретились они снова — на этот раз возле Трухлявого Мостика.
— Цапля! — начал Журавль. — Забудь! Я идиот! Я…
— Нет, Журавль, — перебила его Цапля, — это я глупая! Это все мой характер! Давай уже просто…
— Погоди, — перебил ее Журавль, потому что в голову ему снова стукнула та же шальная мысль. — Просто — это как? То есть мы сейчас опять, как два глупых кулика, помиримся, а завтра ты снова мне про платье напомнишь?
— А ты снова будешь стоять с таким видом, будто я тебе одолжение делаю? — снова ощетинилась Цапля.
Слово за слово, и через пять минут они уже снова ссорились, крича на все болото, да так громко, что старые лягушки с осуждением качали головами, а молодые записывали новые словечки.
— Да чтоб я еще раз! — кричал Журавль, уходя влево.
— Чтоб ноги моей больше! — вторила Цапля, уходя вправо.
Но проходило полчаса, и обещания забывались. Ноги сами несли каждого обратно. И всю ночь до самого рассвета Журавль и Цапля пересекали болото, сходясь и расходясь, словно две упрямые линии, которые никак не могут сложиться в одну точку. Один идет через тростники, другая — через осоку. Один сворачивает налево у Бобровой запруды, другая — направо у Выдриной норы. Встречаются, вспыхивают надеждой, ссорятся, разбегаются, чтобы снова развернуться и снова пойти навстречу друг другу.
К утру все болото напоминало истоптанный ковер.
