Случайное Кафе. Стерва Катька, тихоня Маша и Коля в любовном романе: кафе, машина и страсти — читайте сейчас!
Коля стоял у окна вагона, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как за окном проплывают подмосковные перелески, серые платформы, гаражи, рекламные щиты, заборы. Поезд «Вятка» медленно втягивался в Москву, и вместе с ним в этот город втягивался и он — двадцатитрёхлетний парень из маленького северного монастыря, с потёртым рюкзаком, в котором лежали две смены белья, книга в мягкой обложке, деревянный крестик на шнурке и тетрадь с адресом, записанным старческим, дрожащим почерком отца Симона.
Отец Симон, настоятель той крошечной обители, где Коля прожил последние шесть лет, перед отъездом подозвал его к себе.
— Коля, — сказал он, глядя не в глаза, а куда-то в угол, где висела потемневшая икона, — ты знаешь, я тебя всегда оберегал. Но есть то, что я не вправе больше скрывать. У тебя есть отец. Он жив, богат, живёт в Москве. Твоя мать перед смертью просила не говорить тебе. Но ты вырос. И, может, тебе нужно самому решить, что с этим делать.
Старик сунул ему листок, свёрнутый вчетверо. На нём было всего одно имя и один адрес.
И вот теперь Коля стоял в вагоне, ощущая, как колёса поезда всё реже и тяжелее стучат по рельсам, и думал о том, что за шесть лет он привык к тишине, к рассветным молитвам, к запаху дерева и ладана, к простому труду. А теперь всё это осталось позади, а впереди был тринадцатимиллионный город, в котором его никто не ждал.
Москва встретила его вокзальной суетой, потоком машин, запахом выхлопов и мокрого асфальта. Коля шёл по перрону, крепко сжимая лямку рюкзака, и люди обтекали его, как река обтекает камень. Он не суетился, не толкался, просто шёл, и эта спокойная неторопливость заметно выделяла его в толпе. Несколько раз его толкнули, один раз кто-то выругался ему в спину, но он даже не обернулся.
Он вышел из метро на станции «Кропоткинская» и оказался в незнакомом, но удивительно красивом районе. Старинные особняки, широкие улицы, дорогие машины у тротуаров. Адрес на листке привёл его к массивным чугунным воротам, за которыми виднелся ухоженный двор и фасад дома из светлого камня. На воротах был домофон, и Коля, помедлив, нажал кнопку с номером квартиры.
Через несколько секунд из динамика раздался женский голос — резкий, недовольный.
— Ну? Кто там ещё?
— Здравствуйте, — сказал Коля. — Мне нужен Пётр Андреевич Барков. Это я… это по личному делу.
Пауза.
— Вы записаны?
— Нет.
— Тогда до свидания.
Динамик щёлкнул и замолчал. Коля постоял минуту, потом отошёл к стене, прислонился спиной к тёплому кирпичу и стал ждать. Он умел ждать. В монастыре он научился главному — никуда не торопиться и не требовать от мира немедленного ответа.
Через час ему повезло. Из ворот вышла молодая женщина. Она была высокая, стройная, в тёмных очках, с дорогой сумкой на плече и таким выражением лица, будто весь город перед ней виноват. Она заметила Колю — не заметить его было нельзя: единственный человек, который просто стоит и смотрит на дом, в то время как все остальные куда-то спешат.
— Тебе чего? — спросила она, не снимая очков.
— Я к Петру Андреевичу. Он живёт здесь?
Женщина сняла очки, и Коля увидел её глаза — светлые, серо-голубые, с насмешливым прищуром.
— Допустим. А ты кто такой?
— Меня Колей зовут. Я… — Он на секунду замешкался. — Я его сын.
Она расхохоталась. Не зло, а искренне, будто услышала лучшую шутку за день.
— Ну ни фига себе! Сын! У папки ещё один сын нарисовался! Слушай, мальчик, у тебя что, паспорт есть? Или ты так, с улицы пришёл?
— Паспорт есть. — Он полез в рюкзак.
Она остановила его жестом.
— Ладно, не надо. Пошли. Только учти: если ты аферист, тебе же хуже.
Она развернулась, не дожидаясь ответа, и пошла к подъезду. Коля, помедлив, пошёл за ней.
Её звали Катька. Вернее, как она сама представилась, когда они поднимались в лифте, — просто Катька, потому что полное имя Катерина Пётровна Баркова звучит как приговор, и она его ненавидит.
— Я тебя проведу, так и быть, — сказала она, нажимая кнопку верхнего этажа. — Но если дед вышвырнет тебя с лестницы, я тут ни при чём.
— Он не вышвырнет, — спокойно ответил Коля.
Катька посмотрела на него с любопытством, как на редкое животное.
— А ты, смотрю, не робкого десятка. Откуда такой?
— Из монастыря.
Она снова рассмеялась, но на этот раз коротко, без веселья.
— Из монастыря. Ну конечно. Этого ещё не хватало.
Квартира Баркова занимала весь последний этаж. Внутри было тихо, просторно, пахло кофе и чем-то цветочным. Катька швырнула сумку на диван, скинула туфли и, не оборачиваясь, бросила через плечо:
— Сиди тут. Я попробую его вытащить.
Коля сел на край кресла, не решаясь откинуться на спинку, и огляделся. Он никогда не видел таких квартир. В монастыре были беленные известью стены, дощатые полы, железные кровати. Здесь — мрамор, хром, стекло, огромные окна, за которыми открывался вид на Кремль. Он смотрел на эту роскошь без зависти, скорее с недоумением, как смотрят на декорацию к спектаклю, который никогда не придёт в твою жизнь.
Из глубины квартиры послышались голоса. Мужской, низкий, раздражённый, и Катькин, быстрый, наступательный. Потом хлопнула дверь, и в гостиную вышел человек.
Пётр Андреевич Барков был невысок, плотен, с короткой седой стрижкой и тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей. На нём был дорогой домашний халат, но держался он так, словно на нём генеральский мундир.
— Ну? — сказал он вместо приветствия. — Что за цирк?
Коля встал.
— Здравствуйте, Пётр Андреевич. Я не цирк. Меня Николаем зовут. Моя мама — Антонина Ивановна Клименко. Вы её знали. В городе Торжке. В одна тысяча девятьсот девяносто восьмом году.
Барков замер. Он смотрел на Колю долго, слишком долго, и в этом взгляде можно было прочитать сразу всё: узнавание, недоверие, злость и что-то ещё — то ли страх, то ли расчёт.
— Допустим, — сказал он наконец. — И что ты хочешь? Денег?
— Нет. Я просто хотел на вас посмотреть.
Барков усмехнулся. У него была тяжёлая, недобрая усмешка.
— Посмотрел? Молодец. Дверь там.
— Пётр Андреевич, — сказала Катька, которая стояла в дверях, скрестив руки на груди, — может, не надо так сразу? Парень с дороги. Дай хоть чаю попить.
Барков резко обернулся к ней.
— А ты не лезь! Яйца курицу учат? Это может быть провокация! Подстава! Ты вообще понимаешь, кто я и сколько у меня врагов?
— Понимаю, — спокойно сказала Катька. — Поэтому и советую не выгонять его на улицу. Пусть пока поживёт в гостевой. Присмотримся. А там решим.
Барков выругался сквозь зубы, махнул рукой и вышел из комнаты. А Катька повернулась к Коле и подмигнула.
— Ну что, братишка, кажется, ты остаёшься. Но смотри, — она понизила голос, — папочка у нас человек непростой. Если обманываешь — он тебя в порошок сотрёт. Если не обманываешь — всё равно непонятно, чем дело кончится.
— Я не обманываю, — сказал Коля.
— Это мы ещё посмотрим.
В тот вечер его поселили в гостевой комнате — большой, светлой, с кроватью, на которой он боялся спать, и окном, из которого открывалась Москва, переливающаяся миллионами огней. Он долго стоял у этого окна, смотрел на город и думал о том, что вот он и достиг цели, к которой ехал, но почему-то на душе неспокойно. Всё вокруг было чужое, слишком громкое, слишком яркое. Как будто он попал в чужой сон, из которого невозможно проснуться.
На следующее утро он встал рано, как привык, — в пять. Вышел на кухню, нашёл хлеб, масло, заварил себе чаю. Сидел один, смотрел в окно, и ему было почти хорошо. Пока на кухню не ввалилась Катька — в шёлковом халате, с растрёпанными волосами, зевающая, но уже с сигаретой.
— Ты чего в такую рань поднялся? — пробормотала она, щурясь.
— Привычка.
— Монастырская?
— Да.
Она хмыкнула, села напротив, закурила, выпустила дым в потолок.
— Ладно, братец, давай начистоту. Мне пофиг, кто ты на самом деле. Но раз ты здесь, играй по нашим правилам. У папаши характер — кремень. Он тебя за неделю сломает, если ты будешь изображать из себя святого.
— Я не изображаю, — сказал Коля. — Я просто такой.
— Вот именно это его и бесит. — Катька стряхнула пепел в чашку, которой только что пользовался Коля. — Ладно, слушай. Сегодня я еду на встречу, потом в кафе с подругами. Вечером — ужин с отцом. Ты идёшь со мной.
— Зачем?
— А затем, что я хочу видеть, как ты себя поведёшь. — Она улыбнулась хищно, но в глазах её было что-то другое — любопытство, смешанное с азартом. — Не бойся, не съем.
Её машина оказалась ярко-красной, низкой, с кожаным салоном. Катька вела её резко, то срываясь с места на светофоре, то вжимая в асфальт на поворотах. Коля сидел рядом, держась за ремень безопасности, и молчал. Он старался не показывать страха, хотя его немного подташнивало от этой сумасшедшей езды.
— Ну что, нравится? — спросила Катька, покосившись на него.
— Быстро.
— Это ещё что! Вот дам порулить — узнаешь, что такое скорость. — Она рассмеялась. — Ладно, не дрейфь. Я просто проверяю, из чего ты сделан. А ты, смотрю, терпеливый.
Она вообще всё в тот день с ним делала — проверяла, испытывала, подкалывала. В кафе, куда они заехали днём, она заказала самое дорогое, а потом, глядя на Колю в упор, спросила, будет ли он за это платить. Он спокойно достал из рюкзака кошелёк — в нём было три тысячи рублей, всё, что он накопил за полгода работы в монастырской мастерской.
— Хватит? — спросил он.
Катька расхохоталась, оттолкнула его руку и заплатила сама.
— Дурак ты, Коля. Мне понравилось.
В тот же день он впервые увидел Машу.
Маша была младшей сестрой Катьки, но выглядела она не как её родственница, а как её полная противоположность. Тихая, бледная, с такими же светлыми глазами, но без катькиного хищного блеска, она сидела в гостиной, когда они вернулись, и читала. Подняла голову, увидела Колю, и на её лице мелькнуло что-то вроде испуга.
— Это Коля, — сказала Катька с порога. — Наш, с позволения сказать, братец. Хотя я бы назвала его нашим гостем. Точнее, папиным.
Маша ничего не ответила, только сжала книгу в руках.
— Маша у нас неразговорчивая, — пояснила Катька, проходя мимо. — Но ты её не бойся. Она не кусается. В отличие от некоторых.
Она ушла, оставив их вдвоём. Коля стоял посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Маша смотрела на него исподлобья, и в этом взгляде он прочитал не враждебность, а робкое, почти детское любопытство.
— Правда, что вы жили в монастыре? — спросила она тихо.
— Правда.
— А почему вы уехали?
— Хотел найти отца.
Она замолчала, опустила глаза.
— А говорите «вы»… Можно на «ты»? — спросил Коля. — Мне так привычнее.
Маша слабо улыбнулась.
— Можно.
Он подсел к ней, но не слишком близко, и спросил, что она читает. Оказалось — Достоевского. «Идиота». Коля улыбнулся и сказал, что в монастыре тоже читал Достоевского, только «Братьев Карамазовых». Так начался их первый разговор — неловкий, тихий, но настоящий.
Через несколько дней Маша разыскала его на кухне. Было поздно, в доме тихо. Она села напротив, долго молчала, потом вдруг спросила:
— Коля, а ты правда всегда такой спокойный?
— Не всегда. Но стараюсь.
— Меня иногда злость душит, — призналась она, глядя в стол. — Так, что дышать не могу. А я не могу никому сказать. Папа считает, что это блажь. Катька говорит, что я слабачка. А ты… ты не похож на них. С тобой мне не страшно.
— А чего ты боишься?
— Всего. — Она подняла глаза. — Этого дома. Этой семьи. Себя.
Коля ничего не ответил. Он просто сидел рядом, и в этом молчании было больше понимания, чем в сотне слов. Через какое-то время Маша улыбнулась — впервые за все дни, что он её знал, по-настоящему, не вымученно.
— Знаешь, — сказала она, — когда ты рядом, мне кажется, что я могу дышать свободнее.
Это было первое чудо, которое он совершил в этом доме. Оно было тихим, незаметным, но именно с него всё началось.
А потом появился человек.
Это случилось на третьей неделе его пребывания в доме Барковых. Коля стоял у окна в своей комнате, когда в дверь постучали. Вошёл незнакомый мужчина — невысокий, лысеющий, в сером костюме, с неприятным взглядом.
— Прошу прощения, — сказал он, и голос его был вкрадчивый, как у торговца, который хочет всучить тебе залежалый товар. — Я Сергей Викторович, начальник службы безопасности Петра Андреевича. Уделите мне минутку?
Коля кивнул. Мужчина сел в кресло, закинул ногу на ногу.
— Вы, я вижу, человек тихий, — начал он. — И это похвально. Тихие люди долго живут. Но, видите ли, есть некоторые обстоятельства, которые могут нарушить ваш покой.
— Какие? — спросил Коля.
— Пётр Андреевич — человек занятой. У него много забот, много врагов, много… скажем так, тёмных пятен в биографии. Некоторые из этих пятен могут всплыть на поверхность, если, не дай бог, выяснится, что у него есть непонятный сын, о котором он сам не подозревал. Скандал. Репутация. Акции. Сами понимаете.
— Я не понимаю, к чему вы клоните.
Сергей Викторович улыбнулся, но улыбка эта была как плёнка льда на весенней луже.
— Я к тому, что Пётру Андреевичу было бы спокойнее, если бы вы исчезли. Не в плохом смысле, нет. Просто уехали бы. Куда-нибудь далеко. А он, со своей стороны, готов компенсировать вам все расходы. Щедро компенсировать.
Коля смотрел на него и молчал. Он не боялся. Ему было грустно. Этот человек говорил с ним так, будто предлагал сделку, а не решал судьбу живого существа.
— Я не исчезну, — сказал он тихо.
Сергей Викторович перестал улыбаться.
— Зря вы так. Я ведь не пугаю. Я советую.
— А если я не послушаю совета?
— Тогда пеняйте на себя. Пётр Андреевич не любит, когда ему мешают.
Коля встал.
— Я не мешаю. Я просто хочу быть рядом. Хотя бы немного.
Сергей Викторович тоже поднялся, поправил пиджак.
— Ну-ну. Дело ваше.
Он ушёл, а Коля остался стоять посреди комнаты, и впервые за много лет он почувствовал не страх даже, а горечь. Отец хочет, чтобы его не было. И это было больнее, чем он мог представить.
В тот же вечер за ужином он впервые почувствовал себя лишним. Барков почти не смотрел на него, но в каждом его жесте сквозило раздражение. Катька, по своему обыкновению, подкалывала то отца, то гостей, то самого Колю. Маша сидела, уткнувшись в тарелку. За столом было много людей — партнёры, юристы, какие-то женщины с идеальными лицами и пустыми глазами.
Коля смотрел на всё это и думал о том, как странно устроен мир. В монастыре он мечтал о том, чтобы найти отца. А найдя, понял, что отец не просто не хочет его знать — он видит в нём угрозу.
Среди ночи его разбудил шум. Он открыл глаза и увидел, что в дверях комнаты стоит Маша. Она была бледная, дрожала.
— Коля, — прошептала она, — Коля, пожалуйста, пойдём со мной. Мне страшно.
Он накинул рубашку и вышел за ней. Она привела его в свою комнату — большую, но холодную, будто в ней давно никто не жил. Шторы были задёрнуты, на кровати скомканное одеяло.
— Мне опять сон приснился, — сказала Маша, садясь на край кровати. — Будто я падаю. И никто меня не ловит.
Коля сел рядом.
— Теперь есть, кто ловит, — сказал он.
Маша подняла глаза, и в них блестели слёзы.
— Ты правда так думаешь?
— Я знаю.
Она отвернулась, закрыла лицо руками. Плечи её дрожали. Коля не обнял её, не прикоснулся — он просто сидел рядом, давая ей возможность выплакаться. Через несколько минут она затихла. Тогда он тихо заговорил. Не о важном. О том, как в монастыре зима была такая, что снег заваливал двери. О том, как отец Симон учил его резать дерево и говорил: никогда не спорь с материалом, дерево знает, каким хочет быть. О том, как весной прилетали скворцы и пели так, что хотелось плакать.
Маша слушала. И постепенно дыхание её выровнялось, плечи опустились.
— Ты необычный, — сказала она под конец. — С тобой как будто светлее.
— Это не я, — ответил Коля. — Это ты сама.
Она впервые за долгое время засмеялась — тихо, но искренне.
А на следующий день всё изменилось.
Пётр Андреевич вызвал Колю в кабинет. Был вечер, город за окном догорал последними отблесками заката.
— Сядь, — сказал Барков, и Коля сел.
Пётр Андреевич долго молчал, глядя на него. Потом сказал:
— Ты знаешь, почему я не хочу, чтобы ты был здесь?
— Нет.
— Потому что ты — моя ошибка. Твоя мать… она была не ошибкой. Она была… другая. Но беременность от неё — это было не запланировано. Я не хотел тогда детей. Уже были Катерина, Мария. Мне некогда было… — Он осёкся, потер лицо. — Ты хоть понимаешь, что твоё существование — это компромат? Любой мой враг может использовать тебя, чтобы ударить по мне. СМИ. Политика. Бизнес. Всё, что я строил тридцать лет, может рухнуть из-за одного упрямого мальчишки.
— Я никому ничего не скажу, — тихо ответил Коля.
— Да при чём тут это! — Барков ударил ладонью по столу. — Ты сам факт! Ты — что-то, что я не могу контролировать!
— Я не хочу, чтобы вы меня контролировали, — тихо, но твёрдо повторил Коля. — И не хочу быть проблемой. Я могу уйти. Прямо сейчас.
Пётр Андреевич резко вскинул голову, будто эти слова ударили его сильнее, чем собственный гнев. Он смотрел на Колю так, словно впервые по-настоящему его разглядел — не как угрозу, не как тень прошлого, а как живого человека.
— Уйдёшь? — переспросил он хрипло. — Просто возьмёшь и уйдёшь, будто тебя тут и не было?
— Если так будет лучше для вас, — ответил Коля, не отводя взгляда. — Я не собираюсь ломать то, что вы строили. И не собираюсь прятаться, будто я стыжусь того, кто я. Но и быть мишенью не хочу.
Барков снова помолчал. В комнате стало тихо — только часы на полке мерно тикали, отсчитывая секунды, которые вдруг сделались тяжёлыми, как камни. За окном город окончательно погрузился в сумерки, и лишь редкие огни напоминали, что где-то ещё есть жизнь, обычная и спокойная.
— Ты говоришь, будто взрослый, — наконец произнёс Пётр Андреевич, и в его голосе уже не было прежней ярости, только усталость. — А я всё ещё вижу в тебе мальчишку, который мешает мне дышать.
— Я не хочу мешать, — спокойно сказал Коля. — Но я не исчезну. Не потому что хочу вам досадить, а потому что я есть. И с этим придётся как-то жить.
Барков откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы в замок и уставился в потолок, будто искал там ответ, который никак не мог подобрать словами.
— Жить… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ты прав. Придётся. Только не здесь. Не в этой системе, где каждый мой шаг снимают на телефон, а каждый вздох разбирают по косточкам.
Он снова посмотрел на Колю, и в этом взгляде уже не было ни презрения, ни раздражения — только горькая, усталая решимость.
— Завтра я оформлю перевод. Тебя переведут в филиал в другом городе — тихом, далёком от прессы и сплетен. Там ты сможешь закончить учёбу, не оглядываясь через плечо. И… — он запнулся, будто ему было непривычно произносить такие слова, — и жить нормально. Без этой тени.
Коля не сразу понял, что это почти извинение. Не громкое, не пафосное, а тихое, выстраданное.
— Хорошо, — просто сказал он. — Спасибо.
— Не благодари, — отрезал Барков, но уже без злости. — Это не подарок. Это способ всё удержать на плаву.
Когда Коля вышел из кабинета, в коридоре было пусто и тихо. Он остановился у окна, посмотрел на тёмный город и глубоко вдохнул холодный воздух. В груди всё ещё было тяжело, но теперь к тяжести примешивалось что-то новое — не надежда, нет, скорее ощущение, что впереди есть путь. Пусть не простой, пусть не тот, о котором он мечтал, но свой.
На следующее утро Маша ждала его у входа.
— Ну что, герой, — улыбнулась она, протягивая ему термос с горячим чаем. — Рассказывай. Опять спасал мир или просто пережил ещё один день?
Коля улыбнулся в ответ — впервые за долгое время искренне, без напряжения.
— И то, и другое, — сказал он. — По чуть-чуть.
И они пошли по улице, мимо серых домов и редких деревьев, навстречу новому дню, который уже не был таким тёмным, как вчера.
