Князь Рюрик. Варяжский сокол Историческая мелодрама о рождении Руси Для фанатов русского исторического романа — любовь, предательство и железная воля создателя династии Рюриковичей
«Власть не в том, чтобы держать меч, а в том, чтобы знать, когда его не обнажать».
Глава первая. Пожары над Ладогой
862 год от Рождества Христова, конец лета
Смрад горелого дерева стоял над озером Нево второй месяц. Словенские и кривичские сёла, что лепились по берегам Волхова, дымились чёрными остовыми изб. Полуденное солнце пробивалось сквозь пелену гарного тумана тусклым, как старый щит, светом. Вода в реке казалась не синей, а мутно-серой — от крови, от пепла, от слёз.
Высоко на пригорке, где прежде стояло капище с деревянными идолом Перуна, теперь собрались старейшины. Их было семеро. Семь седобородых мужей в посконных рубахах, поверх которых надеты парчовые корзна́ — знак достатка и власти. Но корзна были закопчены, лица осунулись. Рядом с ними, на корточках у угасающего костра, сидел молодой воин с лицом, пересечённым старым шрамом от виска до подбородка. Звали его Блуд. Пришёл он из леса, принёс весть.
«Словене бьются с весью, весь — с мерями, кривичи режут словен, и никто не помнит, кто первый начал, — Блуд сплюнул в золу. — А ведь прошлым летом все вместе хазарскую вылазку отбили. А ныне брат на брата».
Самый старый из присутствующих — Любомир, у которого от старости веки набрякли, как у филина, — ударил посохом о землю.
«Молчи, щенок. Мы сами знаем. Потому и собрались. Довольно крови. Нам нужен князь. Не старейшина, не воевода, а настоящий владетель — со своей дружиной, с законом железным, чтобы никто не смел поднять руку на соседа».
«А Гостомысл?» — спросил другой, чернявый, с орлиным носом, по имени Валит. В голосе его звучала горечь. «Дед наш Гостомысл правил мудро, да ушёл в курган. Сыновей у него не осталось. Одна дочь, Умила, за варягом замужем. Вот и думайте».
«И думаем!» — рявкнул Любомир. «Умилин сын — не нашего рода. Но он — конунг. Варяжский ярл по имени Рюрик. У него два брата, Синеус и Трувор. Говорят, их дружина — волки, а сам Рюрик ни разу не проиграл битву. Позовём их. Пусть приходят с миром, а мы дадим им землю».
Валит скривился. «Варягов нам ещё не хватало. Придут — сядут нам на шею. Их обычаи чужие, боги — чужие. А мы им — дань?»
«А что, свои лучше?» — встрял четвёртый старейшина, с рыжей, в седину, бородой. «Год торговали, год воевали. Ты, Валит, первым начал у кривичей скот угонять. Не забыл?»
Валит вскочил, рука его потянулась к ножу. Блуд мгновенно оказался между ними — молодой, но цепкий, как кремень.
«Довольно, — тихо сказал он. — Любомир прав. Идём к варягам. Хуже не будет. А будет хуже — прогоним. Не первые и не последние».
Старейшины переглянулись. Затем, медленно, один за другим, подняли правые руки.
«Решено, — выдохнул Любомир. — Снарядим посольство. А везиром будь ты, Блуд. Ты молод, ноги быстры, и в драке не пропадёшь. Скажешь конунгу Рюрику: земля наша богата, а порядка нет. Приходи княжить и владеть нами».
Блуд опустил голову. Ветер с озера принёс запах мокрой листвы и дальний волчий вой.
А за морем, в бухте, которую финны называли «Таинственный залив», стояли на якорях три десятка драккаров. Носы их были вырезаны в виде драконов и змеев. Сосновые борта, просмолённые и обшитые внакрой, блестели на северном солнце, которого в этот час было не больше, чем лучины в тёмной горнице. Лагерь варягов раскинулся на песчаной косе. Пахло жареной рыбой, кислым пивом и потом.
Рюрик сидел на кожаном складном стуле, под полотняным навесом от дождя. Ему было около тридцати, но волосы уже тронула седина на висках — не от лет, от походов. Короткая борода, аккуратно расчёсанная. Одежда простой: шерстяная рубаха, штаны из грубого льна, на ногах — кожаные ботинки, обмотанные ремнями. Ни золота, ни браслетов. Но взгляд — бледно-серый, как море в шторм, — заставлял даже больших ярлов отводить глаза.
Рядом стояли братья. Синеус — плотный, рыжий, с широким лицом, всегда полуулыбающийся. Трувор — худой, черноволосый, молчаливый, словно камень. Оба были старше Рюрика, но признавали его главным.
«Конунг, — сказал Хельги, старый воин с зарубцеванной шеей, — наши разведчики вернулись. Земли там богатые: леса полны зверя, реки — рыбы. Но хаос. Режут друг друга как скот. Приглашают нас».
«Приглашают? — Синеус усмехнулся. — Мы и без приглашения можем. Меч у нас есть».
Рюрик не ответил. Он смотрел на горизонт, туда, где воды сливались с небом. Ветер трепал полог навеса.
«Я слышал, — медленно проговорил он, — что оттуда идёт путь в Грецию. Днепр. Волга. Богатые города. Киев, говорят, стоит на холмах. Если мы утвердимся здесь, то откроем дорогу на юг. Меч сам не приносит золота. А порядок — приносит».
«Значит, идём?» — спросил Трувор глухим голосом.
«Идём. Но не как грабители. Как князья. Будем судить, облагать данью, но по справедливости. Если они увидят в нас волков — поднимутся. Если увидят отцов — поклонятся».
Хельги поклонился. «Твоя мудрость, конунг, не хуже твоего меча».
Рюрик усмехнулся уголком губ. «Меч у меня ещё есть. Покажи мне этого посла».
Посла — Блуда — привели к вечеру. Его измочаленный челн пристал к песчаной косе среди драккаров. Молодой словенин не выказал страха, хотя со всех сторон на него смотрели бородатые лица с боевыми шрамами. Он шёл прямо, не сворачивая, и остановился перед конунгом, положив руку на грудь.
«От старейшин словенских, кривичских, мери и чуди — мир тебе, варяжский конунг».
Рюрик кивнул. «Говори».
«Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет. Приходи княжить и володеть нами. А мы — по договору. Тебе — дань и войско в походы. Нам — защита и правый суд».
Синеус толкнул брата локтем. «Слышишь? Сами просятся».
Рюрик молчал долго. Потом встал. Он был выше Блуда на голову.
«Ты сказал: приходите княжить. А если я приду и скажу: вы — мои рабы?»
Блуд побелел, но не отступил. «Тогда мы призовём другого конунга. Или умрём. Но лучше умереть свободными, чем жить под плетью».
Рюрик рассмеялся. Коротко, безрадостно.
«Хороший ответ. Мне нужны не рабы. Мне нужны воины и земледельцы. Условия: я строю крепость. Я собираю дань — но умеренную. Суд — мой, или моих посадников. Дружина — моя. Но ваши обычаи я не трогаю, ваших богов не оскверняю. Язык ваш выучим. Согласны?»
Блуд выдохнул. «О том и речь. Но слово старейшин — твёрдое. Они жмут руки на пиру, а не на бумаге».
«Будет пир. А теперь иди, отдыхай. Завтра поднимаем паруса».
Глава вторая. Северная крепость
863 год, весна
В устье Волхова, где река расширялась и впадала в озеро Ильмень, Рюрик заложил новую крепость. Назвали её — Новгород. Но прежде, чем город, был только лес. Сосны и ели стояли стеной, подступая к самой воде. Мшистые валуны, поросшие брусничником. Земля — серая, вязкая, пахнущая перегноем и древностью.
Первый месяц ушёл на рубку деревьев. Варяги и призванные словене работали от зари до зари. Рюрик сам брался за топор — не для показухи, а потому что не терпел безделья. Его братья Синеус и Трувор руководили оборонными башнями. Хельги — обучал местных парней бою на коротких мечах и топорах.
Вскоре поднялись частокол из заострённых брёвен, княжеские хоромы — просторный сруб в три комнаты, с печью-каменкой и слюдяными оконцами. Вокруг — двор, длинные дома для дружины, конюшни, кузница.
Валит, тот самый старейшина с орлиным носом, который роптал на варягов, был назначен помощником посадника. Он явился к Рюрику с дарами: пять кусков мёда в сотах, десяток шкур куницы и две серебряных ложки — отцовское наследство.
«Не надо мне ложек, — сказал Рюрик, не взглянув на серебро. — Мне нужен умный советник, который знает лес и людей. Ты недоволен, что пришли чужие. Я понимаю. Но если будешь работать на общее дело, твоё имя не сотрётся. Если будешь тайно вредить — сгниёшь в яме».
Валит проглотил обиду. «Я служу земле, конунг. Не тебе — земле».
«Это одно и то же, пока я жив».
Валит поклонился и вышел. Но в дверях обернулся. В глазах его горело нечто такое, что Рюрик запомнил, но не придал значения. Зря.
В середине лета пришла весть, что остатки племени весь, не пожелавшие подчиняться, укрылись в глухих лесах за Ильменем. Их вождь, старый Куюв, отказался платить дань и убил сборщика. Рюрик повёл отряд из тридцати варягов и двадцати словен. Стояла белые ночи — солнце уходило за горизонт лишь на пару часов, и небо оставалось молочно-жёлтым. Комары вились тучами, мошкара залепляла глаза.
Тропа через болота была опасна. Густой туман стлался над кочками, скрывая трясину. Двое словен провалились в жижу — успели вытащить только одного, второго засосало на глазах. Рюрик, не останавливаясь, шагал первым, щупом проверяя каждую пядь.
На третью ночь они наткнулись на становище веси — десяток шалашей и полуземлянок вокруг кострища. Нападение было внезапным. Крики, звон мечей, женщины и дети бегут в лес. Рюрик не стал устраивать резню: он обезоружил старейшин, а сам вступил в поединок с Куювом.
Старый вождь бился топором — широкие, размашистые удары. Рюрик уклонялся, ждал. И когда Куюв выдохся, одним движением выбил оружие и приставил нож к горлу.
«Сдавайся, старик. Твой народ умрёт. Или будет жить как мой народ».
Куюв плюнул ему в лицо. «Ты — волк с чужого берега. Вы все уйдёте. А мы останемся».
«Я не уйду, — сказал Рюрик, вытирая плевок. — У меня родится сын, и его сын. И ваши дети будут ходить в наши города торговать. Такова воля богов. Или твои боги слабее?»
Куюв замолчал. Потом закрыл глаза. «Не убивай моих. Бери дань. Но оставь нам право молиться нашим камням».
«Договорились».
Среди пленных была молодая женщина. Лет двадцати, не больше. Высокая, с тяжёлой русой косой, уложенной вокруг головы. Лицо загорелое, скуластое, глаза — огромные, зелёные, как мох в глубине леса. Она не плакала. Стояла, выпрямив спину, и смотрела на Рюрика с ненавистью, которая, казалось, могла бы зажечь сырую сосну.
«Кто это?» — спросил Рюрик у старейшины.
«Моя дочь, Эфанда. Жена моего убитого сына. Вдова. И теперь твоя рабыня».
Рюрик подошёл к ней. Эфанда не отступила. Она вытянула руку, и в ней блеснул маленький нож, который она прятала в складках одежды.
Варяги рванулись было вперёд, но Рюрик поднял ладонь — стоп. Эфанда бросилась на него. Удар был ловок, но мужчина перехватил её запястье на волосок от своего горла. Нож звякнул о землю.
«Ты храбрая, — сказал он, сжимая её руку. — Твой муж погиб в бою?»
«Твои люди убили его, когда он защищал свой дом», — прошипела она.
«Война, — коротко ответил Рюрик. — Но теперь война кончена. Твои люди будут жить. Ты тоже».
«Не нужна мне жизнь от тебя!»
Она вырвалась, но не убежала. Встала, сжав кулаки, с разбитой в кровь губой.
Рюрик повернулся к Хельги. «Возьмите её в обоз. Она поедет с нами в Новгород».
«Конунг, зачем тебе дикарка? — нахмурился старый воин. — Она опасна».
«Потому что она не боится, — ответил Рюрик, не глядя на Эфанду, но чувствуя на себе её горящий взгляд. — Я устал от тех, кто ползает на коленях».
Глава третья. Пламя и лёд
864 год, зимний вечер
За окнами княжеских хором выло. Метель, какая случается на севере раз в десятилетие, залепила бревенчатые стены снегом по самую крышу. Внутри топилась печь — каленая, сложенная из камней-валунов. Красный свет играл на лицах.
Эфанда сидела на медвежьей шкуре у очага, обхватив колени руками. Она уже не была рабыней. Спустя месяц после плена Рюрик освободил её, но оставил при дворе — как личную ткачиху и травницу. К её удивлению, он не домогался её. Не подходил близко, не заговаривал без нужды. Только иногда смотрел долгим, тяжёлым взглядом — и отводил глаза.
В ту зиму она выучила славянскую речь (хотя варяги говорили на своём наречии) и поняла: этот человек — не просто грабитель. Он строил город. Кормил голодных. Судил по правде, даже если суд шёл против его дружины. Однажды его варяг Рарог украл курицу у словенской вдовы. Рюрик при всех велел Рарогу вернуть десять куриц и отрубил ему мизинец. «Чтобы помнил, — сказал он, — что земля теперь общая».
Эфанда не простила убийство мужа. Но внутри неё, в том месте, где живёт холодная ярость, что-то начало трескаться, как лёд на весенней реке.
В дверь постучали. Вошёл Рюрик, стряхивая снег с плеч. На нём был овчинный тулуп, весь в наледи. Он скинул его, бросил на лавку.
«Не спишь?»
«Не спится, — ответила Эфанда. — В лесу волки выли. Страшно».
Рюрик усмехнулся. «Ты не боишься волков. Ты боялась только меня».
«Боялась. А теперь… не знаю».
Он сел напротив, положив на колени тяжёлые мозолистые руки. Молчание затянулось. Слышно было, как шипит береста в печи и как за стеной ветер швыряет пригоршни снега в окно.
«Расскажи мне о своём народе, — попросил он неожиданно. — Я знаю только клинки и борт. А вы — лес. Что он говорит вам?»
Эфанда удивилась. Ни один варяг раньше не спрашивал. Она заговорила, сначала тихо, потом громче: о священных рощах, где медведь считается братом, о том, как её бабка лечила травами лихорадку, о том, что души предков живут в камнях у порога. Рюрик слушал не перебивая. Его суровое лицо смягчилось — настолько, насколько может смягчиться гранит.
«У нас, за морем, — сказал он после её рассказа, — тоже верят в духов. Но у нас боги — кровавые. Требуют жертв. Мы приносили пленных. Я сам… — он замолк, поморщился. — Теперь не приношу. Не потому что стал добрым. Потому что устал от крови».
Эфанда вдруг встала, подошла к нему и села рядом, на край лавки. Он напрягся, но не отодвинулся.
«Ты странный, князь, — прошептала она. — Ты хочешь править, но в твоих глазах — пустота. Что ты ищешь?»
«Дом, — ответил он, глядя в огонь. — Я никогда не имел дома. Только драккар. Только походы. А теперь… может быть, здесь. Или никогда».
Она коснулась его руки — шершавой, в старых шрамах. Он вздрогнул, как от удара.
«Не делай так, — сказал глухо. — Я могу не сдержаться».
«А если я хочу, чтобы ты не сдержался?»
Печь прогорела, и красный свет угас, сменившись тьмой с багровыми прожилками углей. Рюрик медленно повернулся, взял её лицо в ладони. Глаза — серые и зелёные — встретились во тьме, и это было как удар двух кресал: искра упала в сухую траву.
«Эфанда, — сказал он хрипло, — если ты станешь моей, я не отпущу тебя никогда. Даже если возненавидишь».
«Я уже ненавижу, — выдохнула она. — Но это не имеет значения».
В ту ночь метель утихла. А утром, когда морозный рассвет окрасил снега в розовое, старый Хельги, зашедший доложить о дозоре, увидел Эфанду, сидящую на коленях у Рюрика перед потухшим очагом. Голова её лежала у него на плече. Лицо его — впервые за много лет — было спокойным.
Хельги тихо вышел и велел гридням: «Никого не пускать к князю до полудня. У него важные дела».
Глава четвёртая. Аскольд и Дир
865 год, начало лета
В Новгород прибыли два воина, чьи имена уже гремели в низовьях Днепра. Аскольд и Дир были не родственниками Рюрика, а побратимами — так называли в варяжских дружинах соратников, не связанных кровью, но скреплённых присягой.
Аскольд — старший, лет под тридцать. Черная, густая борода, волосы до плеч, собранные в хвост. Лицо умное, хитрое, с морщинами вокруг глаз — от постоянного прищура. Он напоминал рысь: гибкий, молчаливый, опасный. Дир — моложе, светловолосый, горячий. На левой руке у него не хватало двух пальцев — память о битве с ютландскими пиратами. Вместо них была железная пластина, приклёпанная к обрубку, на которую он натягивал перчатку.
Они били челом Рюрику.
«Конунг, позволь слово молвить, — начал Аскольд, не поднимая глаз. — Ты посадил нас на вторые роли. Мы не ропщем. Но есть у нас задумка. Отпусти нас на юг, к Киеву. Та земля платит дань хазарам, а могла бы платить нам. Мы соберём там дружину, укрепим города. И будем тебе верными заступниками с южного рубежа».
Рюрик нахмурился. Он сидел на резном кресле, нога на ногу. Рядом, на скамье ниже, расположилась Эфанда. Она была уже на пятом месяце беременности — живот округлился, но работала по-прежнему много, не жалуясь.
«Почему вы хотите уйти? — спросил Рюрик. — Здесь достаточно земли. Я дам вам волости. Вам и вашим людям».
Дир шагнул вперёд. «Здесь сыро и холодно, князь. Мы южные люди. Нам нужен Днепр, нужны греческие вина и шёлк. Клянёмся, что не отделимся. Пока ты жив — мы твои мужи. Просто встанем на страже юга».
Эфанда вдруг подняла голову и проговорила тихо, но внятно: «Не пускай их, муж мой. У этих двоих глаза — как у голодных псов, которые прикидываются верными, но только ждут, когда хозяин отвернётся».
Аскольд взглянул на неё с холодной усмешкой. «Княгиня, ты — чужеземка. Не тебе судить о чести варягов».
«Я сужу не о чести, — ответила Эфанда, не опуская взгляда. — Я сужу о том, что вижу. А вижу я блеск золота в ваших зрачках».
Рюрик поднял руку, прекращая спор. «Аскольд, Дир. Я даю вам разрешение идти на юг. Но с условием: вы не будете ставить себя выше меня. Вы — мои наместники. Если я пришлю гонца и велю вернуться — вернётесь без спора. Поклянитесь на мече».
Оба упали на колени. Дир положил руку на лезвие меча Рюрика. Аскольд поднёс его губы к стали. «Клянёмся святым мечом и молотом Тора, что не изменим».
Рюрик кивнул. «Ступайте. Возьмите триста ладей, лучшие отряды. Но помните: земля русская едина под моей рукой».
Когда они вышли, Эфанда посмотрела на мужа с тоской. «Ты совершил ошибку».
«Может быть. Но если я не дам воинам воли, они перегрызутся здесь. Их слишком много. Пусть завоёвывают для меня юг».
«Для тебя? — она положила ладонь на живот. — Для нашего сына?»
«Для сына. Имя ему — Игорь. И он будет великим князем, потому что я построю для него державу».
Она вздохнула, прильнула к его плечу. За окном щебетали ласточки, вившие гнёзда под стрехой. Теплый ветер с Ильменя нёс запах цветущей липы.
Глава пятая. Весть с Днепра
867 год, осень
Игорю было уже два года. Рос он крепким, светловолосым, с серыми — в отца — глазами, но характером — в мать: упрямый и гордый. Няньки жаловались, что княжич кусается. Рюрик только усмехался: «Добрый будет князь. С зубами».
Всё это время гонцы с юга приносили вести. Сначала хорошие: Аскольд и Дир с боем взяли Киев, перебили хазарский гарнизон, сели на горе, где стояло капище Перуна. Поляне, жившие там, поначалу упирались, но потом приняли варягов как защитников — потому что хазары драли с них семь шкур. Аскольд даже крестился по греческому обряду, принял имя Николай и держал в Киеве христианского священника.
«Видишь, — сказал Рюрик Эфанде за ужином, — они не забыли меня. Шлют дань — мехами и воском. Знают своё место».
Эфанда промолчала, но в глазах её осталось сомнение.
Потом гонцы перестали приезжать. Целый год — ни слуху ни духу. Рюрик послал ладью с проверенными людьми. Ладья вернулась быстро, с известием: Аскольд и Дир поставили в устье Днепра заставы и никого не пускают на север. На вопрос Рюриковых послов отвечают: «Передайте своему князю: Киев теперь наш. Мы не враги ему, но и не слуги. Пусть правит на севере, а мы — на юге».
Рюрик слушал этот доклад, сидя на крыльце. Холодный ветер срывал последние листья с берёз. Небо было низким, серым, как натянутая волчья шкура. Он медленно сжал кулак. Суставы хрустнули.
«Позвать Хельги, Рагнара, всех ярлов. Сегодня совет», — сказал он тихо, но так, что челядь разбежалась.
Вечером в большой гриднице собрались полсотни вооружённых мужей. В очаге горело три костра. Гул голосов стоял такой, что звенело в ушах. Молодые кричали: «Поход на Киев! Покажем псам, кто их кормил!» Старые молчали, потирая седые бороды.
Валит — тот самый, который когда-то роптал против варягов, а теперь служил Рюрику верой и правдой (по крайней мере, внешне), — встал и произнёс:
«Князь, я был против твоего прихода. Все это знают. Но сейчас скажу как есть: если ты поведёшь дружину на юг, север оголится. Чудь и меря только ждут мига, чтобы поднять голову. Финны с востока. А главное — за морем наши же родичи-варяги только и смотрят, чтобы увести добычу из-под носа. Оставь Киев. Время придёт — сам возьмёшь».
Рюрик молчал. Он ждал, когда выскажутся все. И в тот миг, когда шум достиг предела, дверь отворилась. Вошла Эфанда. Держа за руку маленького Игоря, который таращился на огонь и на дядек с бородами.
Она не спрашивала разрешения. Она была княгиней. Дружина расступилась. Эфанда подвела сына к Рюрику и встала рядом.
«Муж мой, — сказала она громко, чтобы слышали все. — Ты хочешь идти на Киев. А что будет с Игорем, если ты не вернёшься? С твоим городом? Со всеми нами? Аскольд и Дир — собаки. Но собак гоняют, когда волки рядом. А у нас волки — со всех сторон. Неужели ты променяешь живого сына на мёртвую славу?»
Рюрик поднялся. Гридница затихла.
«Ты, женщина, — начал он хрипло, — не лезь в мужские дела».
«Я лезу в дела моей семьи! — крикнула Эфанда, и её голос прозвенел, как натянутая тетива. — Это не просто твоя дружина. Это наш сын! Его будущее! Аскольд и Дир не бессмертны. Подожди три года, пять. Укрепи север. А потом — или сам пойдёшь, или наш Игорь пойдёт, когда вырастет. Но не сейчас!»
Молодые воины зароптали. «Женский ум!», «Позор!», «Баба командует князем!». Но старики молчали. Хельги, тот, что когда-то был против Эфанды, вдруг встал и поклонился.
«Княгиня права, конунг. Я старый пёс, но чую: Киев никуда не денется. А если мы двинемся сейчас, потеряем Ладогу и Новгород. Тогда Аскольд и Дир станут князьями всей земли. А так — они только кусок отхватили, да и тот не удержат без нас».
Рюрик посмотрел на Эфанду. Она стояла, не опуская глаз. В её взгляде была и мольба, и вызов, и любовь — такая, что у него перехватило горло. Он перевёл взгляд на Игоря. Мальчик тянул руки к отцу, улыбаясь беззубым ртом.
Тогда князь сделал то, чего от него никто не ожидал. Он шагнул к сыну, поднял его на руки, повернулся к дружине и сказал:
«Киев подождёт. А моя семья — здесь. Приказываю: укрепить заставы на южных границах, но в поход на Аскольда и Дира не ходить. Пусть сидят. Мы накопим силы. А когда придёт час — я сам, или мой Игорь, или наш родич Олег, которого я зову из-за моря, — возьмём Киев обратно. Такова воля князя».
В гриднице повисла тишина. Потом Хельги выдохнул: «Слава князю! Слава княгине!» Дружина подхватила, хотя и нестройно. А Эфанда, чуть не плача, прильнула к мужу. Маленький Игорь засмеялся, хлопая в ладоши.
Глава шестая. Северный щит
868–870 годы
Следующие два года Рюрик посвятил укреплению северных земель. Он построил каменную крепость в Ладоге — из серого гранита, скреплённого известковым раствором. Стены были такой толщины, что по ним могли ездить две повозки рядом. На башнях поставили баллисты, стреляющие тяжёлыми копьями.
Он заключил мир с чудью и весью, отдав им часть лесов для охоты и обязав их поставлять меха и кожи за защиту от западных врагов. Варяжские ярлы, которые приходили с моря пограбить, натыкались на сторожевые вышки и заставы — и, взвесив силы, уходили ни с чем или нанимались к Рюрику в дружину.
Эфанда родила ему дочь, которую назвали в честь её матери — Велемира. Девочка была темноволосая, с отцовскими серыми глазами, но материнской дикой грацией. С первых месяцев она держала головку прямо и требовала, чтобы её носили на руках, а не в люльке.
«Племя своё, — улыбался Рюрик. — Боги смешали кровь варяга и веси. Из такого получится или великая воительница, или упрямая княгиня».
«И то и другое», — отвечала Эфанда, кормя дочь.
В отношениях Рюрика и Эфанды уже не было той жгучей ненависти, которая обратилась в страсть. Они стали настоящими супругами — спокойными, понимающими друг друга без слов. Ночами, когда дети спали, они сидели у печи, и Рюрик иногда просил её спеть песню её народа. Она пела низким голосом о белых медведях, о звёздах, падающих в озёра, о том, что после смерти душа улетает в лес и становится ветром. Рюрик слушал, закрыв глаза, и впервые в его суровой душе зарождалось нечто, похожее на покой.
Однако тень Киева висела над ними всегда. Аскольд и Дир, узнав, что Рюрик не пошёл на них, осмелели. Они приняли от Византии золото и христианских миссионеров, перекрыли торговлю по Днепру для северян, требуя, чтобы все товары шли через Киев и облагались их пошлиной. Рюрик терпел, но каждый день, глядя на карту, вычерченную на бересте, он проводил пальцем линию от Новгорода к Киеву и сжимал челюсти.
«Всему своё время», — говорил он Эфанде.
«Время тянется медленно, как смола», — вздыхала она.
Глава седьмая. Завещание и надежда
872 год, поздняя осень
Рюрик занемог неожиданно. Всё началось с обычной простуды — промок на охоте, загнал коня через болота. Но лихорадка не проходила неделю, вторую. Он лежал в постели, укрытый медвежьими шкурами, и его потряхивал озноб. Эфанда поила его отваром из коры ивы, прикладывала припарки из глины. Лекари (и языческие знахари, и тот самый христианский священник, которого Аскольд прислал, чтобы показать своё расположение) разводили руками: «Болезнь в крови. Никто не знает, что делать».
В один из вечеров, когда дождь заливал слюдяные оконца и ветер выл в трубе, Рюрик попросил позвать ближних. Пришли Хельги, Валит, два старых ярла и Эфанда с Игорем. Мальчику было уже семь лет — он сидел в углу с мечом, почти в натуральную величину, который отец подарил ему на именины. Древесина меча была тяжёлой, но Игорь учился поднимать её каждый день.
«Слушайте, — сказал Рюрик, приподнимаясь на локтях. Голос его звучал глухо, но в нём слышалась прежняя сталь. — Если я умру, князем станет мой сын Игорь. Он мал, поэтому до его совершеннолетия править будет…»
Он запнулся, посмотрел на Эфанду. Та отрицательно покачала головой — не женщине править в этом мире.
«…будет править мой родич Олег, — закончил Рюрик. — Я послал за ним ещё прошлым летом. Он приедет с берегов Балтики. Передайте ему: Киев — наша цель. Не забывайте Аскольда и Дира. Но не идите на них, пока не будет у вас силы втрое».
Валит наклонился. «Князь, может быть, мы пошлём ладью в Киев? Пусть Аскольд и Дир присядут тебе в верности заново?»
«Не надо. — Рюрик тяжело вздохнул. — Они — не волки. Они — шакалы. Шакалы сильны, пока стая кормит. А как перестанешь кормить — сожрут друг друга. Помяните моё слово».
Эфанда подошла, взяла его за руку. Глаза её были красными, но она не плакала. В её роду было не принято плакать при живых.
«Ты не умрёшь, — сказала она твёрдо. — Ты Рюрик. Ты — тот, кто построил город. Ты — отец моих детей. Боги не заберут тебя раньше времени».
«Боги не спрашивают, — усмехнулся он, но в глазах его блеснула благодарность. — Спасибо тебе, Эфанда. Ты была… единственной, кто смотрел на меня как на человека, а не как на меч».
Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Сухими, потрескавшимися губами.
«Ты и есть человек, глупый варяг. Всегда им был».
Однако через три дня, когда первый снег покрыл бревенчатые стены Новгорода, Рюрик закрыл глаза и больше не открыл их. Умер он тихо, во сне. Эфанда сидела рядом, держа его руку, и когда поняла, что рука становится холодной, замерла, не издав ни звука. Потом медленно поднялась, вышла на крыльцо и посмотрела на чёрное небо, усыпанное звёздами, такими острыми, что, казалось, можно поранить ладонь.
С её губ сорвался шёпот на языке веси — древнем, забытом. «Ветер северный, прими его. Лес дремучий, спрячь его боль. Вода чистая, омой его путь. Он был князем. Но он был и моим».
В гриднице уже собиралась дружина, чтобы решать судьбу престола. Игорь — ещё мальчик — стоял у отцовского тела, держа деревянный меч и не понимая, почему мать плачет так тихо, что этого не слышно даже за дверью.
Заключение
Через месяц в Новгород прибыл Олег — прозванный впоследствии Вещим. Он был младшим родичем Рюрика, опытным вождём, с холодным расчётом и даром предвидения, как говорили. Эфанда передала ему завещание мужа. Олег поклонился Игорю как князю и принял опекунство.
В ту же зиму он начал собирать большое войско. А через несколько лет, когда Игорь подрос, Олег пошёл на Киев, хитростью выманил Аскольда и Дира из города и убил их — как псов, забывших хозяина.
Но это — уже другая история.
А пока над Новгородом, над озером Ильмень, над бескрайними лесами, где сосны упираются в небо, ветер разносит память о первом князе. Том, кто пришёл из моря, взял в жёны дикую девушку и создал державу, которой суждено стать великой. Его имя — Рюрик. И династия его — Рюриковичи — будет править семь столетий.
Конец
