Вековой бор встрепенулся от первого дыхания зари. Холодный, колкий свет медленно сочился сквозь мохнатые еловые лапы, окрашивая снежный наст в сиреневые и розовые тона. Где-то в глубине леса, на заиндевелой березе, сидел тетерев-косач. Он был черен, как обугленная головня, с иссиня-металлическим отливом на шее, и только ярко-алые брови, набухшие от зимнего сна, выдавали в нем птицу, полную скрытой, но могучей жизненной силы. Звали его Шулдар, по крайней мере, так переводился на язык леса тот гортанный, булькающий клич, которым он обычно оглашал окрестности.
В это утро Шулдар был задумчив. Мороз пробрал его до самых косточек, хотя ночь он провел, зарывшись в сугроб с головой, как это принято у тетеревиного племени. Но спалось плохо. Снился ему странный, беспокойный сон, будто сидит он не в снежной лунке, а в настоящем рубленом доме, и ветер не треплет перья сквозь снежную крупку, а гудит в печной трубе. Проснувшись, Шулдар выбрался из своего ледяного убежища, отряхнулся, взметнув облако сверкающей пыли, и задумался.
Мысль, пришедшая в его птичью голову, была проста и нелепа одновременно. «А не завести ли мне дом? — подумал он, склонив голову набок и разглядывая голые ветви берез. — Не нору, как у лисы, не хатку, как у бобра, а настоящий дом, ладный да теплый. Чтобы не нырять каждый вечер в сугроб очертя голову, а входить степенно, чин чинарем, садиться у очага и греться». Идея показалась ему столь замечательной, что он даже прищелкнул клювом от удовольствия. Сказка о человеческом жилье, слышанная им от пролетавших мимо дроздов, прочно засела в его сознании, обрастая причудливыми подробностями.
Но тут же радужные мечты разбились о суровую реальность, словно сосулька, упавшая с крыши. «Топора нет, — мрачно резюмировал Шулдар, переступая лапами по хрустящему насту. — Кузнецов нет — топор сковать некому. А без топора какое же строительство?»
Он ясно представил себе кузницу, которую видел однажды на краю человеческого поселения. Горн пышет жаром, мехи ходят ходуном, и мужик, закопченный до самых глаз, бьет тяжелым молотом по раскаленной полосе металла. Где взять такого умельца в лесу? Может, попросить дятла Желудя? Его голова — идеальный молот, но клюв слишком тонок для работы с рудой. Да и болотной руды под снегом не сыскать. Сказка о собственной кузнице таяла быстрее, чем иней на солнце.
«Некому выстроить тетереву домишко», — с горечью констатировал Шулдар. Он живо вообразил, как глупо смотрелись бы его попытки уложить бревнышко к бревнышку. Лапами не ухватишь, клювом не зацепишь. Хвостом, что ли, щепу отгребать? Смех, да и только. Все лесное зверье на смех поднимет. Заяц-беляк, и без того насмешник, сочинит новую дразнилку, а кумушка-лиса, Патрикеевна, только облизнется, узнав, что косач-простофиля решил остепениться на одной поляне.
Внезапный порыв ледяного ветра пробрал птицу до костей. Шулдар встряхнулся всем телом, прогоняя остатки сна и дурацкой затеи. «Что ж мне дом заводить, если вся моя жизнь проходит под открытым небом? — спросил он сам себя, и голос его прозвучал в голове уверенно, без тени сомнения. — Одна-то ночь куда ни шла!»
Это была старинная тетеревиная мудрость, передававшаяся от отца к сыну, от вожака стаи к молодняку. Одна ночь — она переживется. Не впервой. Неужто косач, рожденный в метель, испугается горсти снега? Да ни в жизнь!
И, окрыленный этой простой истиной, Шулдар резко оттолкнулся от ветки, камнем упал вниз и, не долетев до земли каких-то пол-аршина, сложил крылья. «Бултых!» — рухнул он в пушистый, девственный сугроб, подняв фонтан снежных брызг. Тело птицы, словно торпеда, ушло на глубину, пробив наст. Шулдар инстинктивно задвигал лапами, расширяя подобие норы, утаптывая снежную перину. Он зарывался все глубже, пока не оказался в идеальной снежной капсуле, где мороз не кусается, а ветер не выдувает драгоценное тепло.
Темнота. Тишина. Только пар от дыхания оседает крошечными льдинками на стенках убежища. Ни скрипа сосен, ни уханья филина. Шулдар замер, слушая биение собственного сердца. Тук-тук-тук. Этот стук успокаивал больше, чем любой треск дров в очаге, который он напрасно пытался вообразить себе утром. Здесь, под толщей снега, не было ни забот о стройматериалах, ни страха перед лисицей. Только покой и мягкая, обволакивающая дрема.
Ночь прошла незаметно, словно единый вздох. Ему снился не дом, а бескрайнее просяное поле, залитое летним солнцем, и выводок пушистых, шустрых цыплят, таких родных и теплых.
Как только первая, едва уловимая светлая щелка пробилась сквозь толщу спрессованного снега, Шулдар проснулся. Пора. Он напряг мышцы, рванулся вверх и пулей вылетел из сугроба, оставляя за собой облако снежной пыли. В это мгновение за краем леса показался ослепительный край солнечного диска. Поутру рано вставал и мир встречал — таков был закон. Шулдар расправил мощные крылья, ловя ими токи восходящего утреннего воздуха, и взмыл над макушками берез.
С высоты открывался вид на сказочный хрустальный терем. Все сверкало и переливалось. Заиндевелые кусты можжевельника казались застывшими фонтанами. Шулдар летел, рассекая крыльями студеный, невероятно чистый воздух. Тело требовало движения, грудь распирала радость бытия. Набрав полную грудь воздуха, он издал свой знаменитый клич. Это не было простым пением, это была песнь восходящему солнцу. Сначала громкое «чу-ффыш!», похожее на звук разрываемого шелка, а затем долгое, булькающее «шулдар-булдары!», напоминающее бормотание весеннего ручья.
Этим криком он славил жизнь. Ему не нужны были стены, чтобы чувствовать себя защищенным. Его храмом был весь этот лес, а его домом — небо. Вдоволь накричавшись и полетав, Шулдар вспомнил о делах насущных. По вольному свету полетал, товарищей поискал. Зима — время собираться в стаи, искать себе подобных, делиться новостями и теплом на ночевках.
Спустился на землю — вернее, на моховое болотце, где снег был не таким глубоким, а прошлогодняя клюква чудом сохранилась подо льдом. И здесь ему посчастливилось свидеться с товарищем. С ним был молодой косач Черныш, его прошлогодний птенец от второго выводка. Черныш возмужал, его хвост лира загнулся в нужную сторону, а брови налились алым соком. Они поприветствовали друг друга, смешно кланяясь и подпрыгивая на одном месте. Так началась их веселая пора.
Они играли. Эти игры были не просто забавой, в них отрабатывались движения будущих весенних турниров. То один, то другой вдруг распускал хвост веером, припадал к земле, чертил крыльями по насту, выписывая замысловатые письмена, понятные только тетеревиному роду. По кусточкам они бродили, разыскивая оброненную рябину, ковыряя ледок на лужицах, изучая следы ночных зверьков. Вся эта жизнь была полна движения, цвета и звука, это была живая, шумная сказка, где каждая снежинка была страницей.
В совместных скитаниях и играх незаметно прошла зима. Морозы ослабили хватку, с южных склонов оврагов потекли первые робкие ручейки. Воздух потяжелел, напитался влагой и прелым запахом оттаявшей листвы. И вместе с теплом в сердце Шулдара проснулось иное, древнее как мир, чувство. Желание жить не только для себя, но и для тех, кто придет следом. Инстинкт продолжения рода вытеснил все дурацкие мысли о заимствовании чуждых привычек. Кому нужен топор, когда есть крылья? Кому нужен дом, когда есть любовь?
Вместе с Чернышом и другими косачами они переместились на край большого мохового болота, окруженного редким сосняком. Здесь, на прогретой солнцем земле, они начали свои настоящие поиски. Они не просто искали, они оценивали, пробовали, чувствовали биение жизни под лапами. Местечко искали, гнездышки свивали. Не в привычном смысле, нет. Тетеревиная «постройка» далека от архитектурных излишеств. Это была искусная маскировка, ямка во мху или под кустиком багульника, выровненная с любовью и заботой.
Для Шулдара и его единственной избранницы, скромной серовато-рыжей тетерки, которую он покорил своим токованием, началась семейная жизнь. И вот уже в уютном, устланном пухом и травинками гнезде, надежно спрятанном от вездесущих глаз ворон и лис, лежали они — яичушки снесли. Шесть оливково-охристых, с темными размытыми пятнами, сокровищ. Тетерка отдавала им все свое тепло, терпеливо сидя день за днем, покидая кладку лишь на считанные минуты, чтобы подкормиться. Шулдар, как истинный супруг, нес караульную службу неподалеку, отвлекая хищников на себя, рискуя собственной шкурой ради еще не вылупившейся жизни.
И вот настал день, когда скорлупа треснула, и на свет появились крошечные, похожие на пушистые одуванчики, цыплята. И деток выводили. С этого момента жизнь Шулдара наполнилась высшим смыслом. Вся его сила, весь опыт, накопленный годами, понадобился для заботы о потомстве. С детками они во чисто поле ходили.
Ранним июльским утром, когда над травами еще стоит седая дымка росы, Шулдар вел свой выводок на кормежку. Поле, пестреющее ромашками и клевером, было для птенцов и столовой, и школой жизни. Здесь, в густой траве, прятался целый мир, кишащий насекомыми. Шулдар зорко следил за небом — не покажется ли тень канюка или ястреба-тетеревятника. Деток мошками кормили, учили ловить кузнечиков, отыскивать личинок. Птенцы, еще не умеющие толком летать, проворно сновали в траве, подражая матери, а Шулдар, вставший на пригорок, был для них живым маяком, символом мужества и силы.
То были лучшие дни. Дни, полные живой, трепетной сказки. На вольный свет деток выводили. Шулдар учил молодых косачей и тетерок главному закону леса: простору. Он показывал им, как огромен мир — он больше ельника, больше болота, он уходит за горизонт, где сливается с небом. И по этому вольному свету летали, преодолевая километры до лучших ягодников, до хлебных полей, до безопасных водопоев.
Лето пролетело быстро. Выводок окреп, оперился. Молодые петушки уже примеряли черные сюртуки, а их лиры становились все круче. Пришла осень, золотая, сытая, пахнущая прелью и дымом далеких деревень. А за ней незаметно подкралась и новая зима.
И вот снова наступил тот час, когда солнце едва поднимается над горизонтом, а мороз сковывает дыхание. Шулдар, уже умудренный опытом, сидел на той же березе, но был он не один. Рядом с ним сидел выводок его сыновей. Они были взволнованы первым серьезным снегом, первой долгой ночью. Один из молодых косачей, перенявший капризный нрав от какой-то дальней родни, вдруг заявил:
— Отец, а правду рассказывают, будто ты когда-то хотел дом построить, как плотник? Может, и нам стоит? Устроить теплое дупло, как у белки?
Шулдар посмотрел на сына долгим взглядом, в котором читалась ласковая ирония. Он хотел было рассказать ему о топоре, которого нет, и о кузнецах, которые не придут, но передумал. Мудрость не терпит длинных речей. Вместо этого старый косач поднял голову к небу, с которого уже срывались первые робкие снежинки, и произнес то, что было правдой для всех них.
— А одна-то ночь куда ни шла! — сказал он твердо. — Чем нам дом заводить, лучше на березыньках сидеть!
Он повел крылом в сторону заснеженной поляны, которая даже в сумерках казалась безбрежным белым морем.
— Во чисто поле глядеть! — продолжил он, и глаза его загорелись предвкушением. — Ждать, когда мороз отступит, и под снегом услышать первую песню воды. Красну весну встречать! Не в четырех стенах, а на вершине мира, где мы — хозяева!
И чтобы поставить точку в этом уроке, он набрал в легкие побольше ледяного воздуха, запрокинул голову и выдал такую торжествующую, громкую трель, что с веток посыпался иней.
— Шулдар-булдары! — закричал он, призывая ночь и снег. — Шулдар-булдары!
И, поняв все без лишних слов, весь его выводок, все черные, гордые птицы сорвались с ветвей вслед за вожаком. Они пикировали вниз, в самый глубокий сугроб у старого пня, и один за другим, бесстрашно и доверчиво, бултыхались в снег, поднимая белую пыль.
Шулдар нырнул последним, убедившись, что все птенцы укрыты. Он зарылся глубже всех, чувствуя, как снег глушит все звуки внешнего мира. Темнота приняла его в свои объятия. Он был дома. Весь лес был его домом, а снег — колыбелью. В этом была великая правда, не нуждавшаяся ни в топорах, ни в гвоздях. Сказка о настоящем доме оказалась совсем не о бревнах и печных трубах. Она была о доверии к миру, о силе собственных крыльев и о том, что «одна ночь куда ни шла», если за ней обязательно придет утро, полное солнца и свободы.
И пока за околицей леса выла вьюга, заметая все дороги и тропинки, под толстым слоем снега, в полной безопасности, спали черные птицы. Им снилась весна, проталины и гулкое бормотание токовищ. Им не нужны были стены, ибо они сами были частью нерушимой, вечной стены жизни.
