В одной далекой-далекой деревне, спрятанной между густыми изумрудными лесами и широкой, медленно текущей синей рекой, стоял старый деревянный дом с резными наличниками. Крыша его была покрыта потемневшим от времени тесом, а окна смотрели на мир весело и приветливо, отражая то рассветное солнце, то серебряную луну. В этом доме, окруженном просторным двором и огромным огородом, жил-был дед Тихон. Был он человеком обстоятельным, с окладистой седой бородой, в которой всегда путались то древесные стружки, то сухие травинки. Руки у деда были большие, мозолистые, привыкшие к тяжелому крестьянскому труду. Вся деревня знала, что у Тихона руки золотые: и телегу починит, и крышу перекроет, но больше всего на свете дед любил возиться в своем огороде.
Земля для него была живой, дышащей. Каждую весну, когда снег только-только сходил с полей, оставляя после себя черные, влажные проплешины, дед уже выходил на свой участок. Он брал в руки старую, проверенную годами лопату и начинал перекапывать грядки, бережно разбивая каждый комок, выбирая камешки и корешки сорняков. Воздух в те дни пах талой водой, свежестью и тем особым, густым ароматом пробуждающейся почвы, который пьянил старого земледельца лучше любого вина. В тот памятный год зима выдалась суровой, снежной, укутав землю толстым пушистым одеялом, а весна пришла бурная, с теплыми дождями и ярким, ласковым солнцем.
Дед Тихон долго думал, что бы такого особенного посадить в этом году. В его старом деревянном сундучке, где хранились семена, перевязанные холщовыми тряпочками, лежал один заветный узелок. В нем хранилось семечко репки. Но не простой, а старинного сорта, о котором еще его прадед рассказывал сказки. Семечко было крупным, гладким, с легким золотистым отливом. Дед долго держал его на широкой ладони, любуясь, как оно блестит в лучах весеннего солнца.
«Быть тебе, милое, царицей моего огорода», — тихо прошептал он в густую бороду и бережно, двумя пальцами, опустил семечко в самую середину лучшей грядки. Он присыпал его мягкой, пушистой землей, полил из деревянной лейки согретой на солнце колодезной водой и перекрестил.
С того дня дед Тихон потерял покой. Каждое утро, едва первые петухи начинали свою перекличку, он выходил на крыльцо в одной исподней рубахе, босой, и первым делом смотрел на ту самую грядку. Сначала там не было ничего, кроме влажной черной земли. Но солнце припекало всё сильнее, весенние грозы обильно поили землю, и вот, однажды утром, дед увидел крошечный, нежно-зеленый росток, пробивший плотную корку почвы. Он был похож на маленькую сложенную ладошку, тянущуюся к свету.
Радости Тихона не было предела. Он ухаживал за ростком так, как не ухаживают за малыми детьми. Если солнце палило слишком сильно, он мастерил над грядкой навес из старой рогожи. Если собирался град, он накрывал росток плетеным коробом. Каждое утро он рыхлил землю вокруг, приговаривая ласковые слова, а по вечерам, сидя на завалинке с трубкой, пел репке старинные протяжные песни. И репка слушала. Она росла не по дням, а по часам. К середине лета ее резные, шершавые листья стали такими огромными, что под ними мог бы спрятаться от дождя теленок. Ботва поднималась выше дедовского пояса, раскинувшись пышным зеленым шатром, а сама репка, наливаясь соком, начала выпирать из земли.
Ее бока были желтыми, как полуденное солнце, и гладкими, как речной камень. С каждым днем она становилась всё шире в плечах, всё тяжелее и массивнее. Соседи, проходя мимо покосившегося плетня, останавливались и качали головами. Никто в деревне отродясь не видывал такого чуда. Птицы садились на ее гигантские листья и пели звонкие песни, а насекомые устроили в тени ее листвы настоящий город. Земля вокруг репки потрескалась, не в силах удерживать такую мощь. Дед Тихон ходил вокруг нее кругами, хлопал себя по бедрам и радостно крякал.
Наступила осень. Леса оделись в золото и багрянец, утренний воздух стал холодным и прозрачным, пахнущим дымком и опавшей листвой. Журавли с тоскливым курлыканьем потянулись на юг, а по утрам на гигантских листьях репки стал появляться серебристый, колкий иней. Пришла пора собирать урожай. Дед Тихон решил, что день настал.
Он проснулся до рассвета, умылся ледяной водой из умывальника, надел свою лучшую чистую рубаху, подпоясался широким кушаком, чтобы спину не сорвать, и обул крепкие яловые сапоги. Выйдя в огород, он остановился перед репкой. Она возвышалась над грядками, словно золотая гора. Ее макушка, увенчанная огромным снопом увядающей ботвы, гордо смотрела в серое осеннее небо.
Дед поплевал на свои мозолистые ладони, потер их друг о друга, чтобы разогнать кровь, крякнул для храбрости и шагнул к репке. Он широко расставил ноги, упираясь сапогами в рыхлую землю, крепко-накрепко ухватился за толстую, как ствол молодого дерева, ботву и потянул.
Он тянул изо всех своих стариковских сил. Мышцы на его руках вздулись, лицо налилось краснотой, сапоги глубоко ушли в землю, оставляя глубокие борозды. Дед упирался, пыхтел, кряхтел, отклонялся назад так, что чуть не падал на спину, но репка сидела в земле мертво, словно вросла в нее скалой. Ее толстые, могучие корни вцепились в недра земли и не собирались сдаваться.
Тянет-потянет дед репку, а вытянуть не может!
Пот покатился со лба деда Тихона крупными каплями. Он отпустил ботву, вытер лоб рукавом рубахи и тяжело вздохнул. Понял старик, что одному ему с такой богатырской репкой не справиться. Тут нужна подмога. И вспомнил он про свою верную спутницу жизни.
Бабка Пелагея в это время была в доме. На кухне стоял невообразимый, густой дух печеного теста, корицы и сушеных яблок. Бабка была женщиной дородной, румяной, с добрыми, лучистыми глазами и руками, которые всю жизнь месили тесто, пряли пряжу и нянчили внуков. На ней был надет широкий цветастый передник, а волосы были аккуратно спрятаны под белоснежный платок. Она как раз вынимала из раскаленной русской печи румяные, пышущие жаром пироги с капустой, когда услышала с огорода зычный голос своего мужа.
— Пелагея! А ну, бросай свои шаньги, иди скорее сюда! Помощь твоя нужна! — кричал дед так, что на крыше заворочались голуби.
Бабка всплеснула руками, быстро поставила противень на деревянный стол, вытерла руки о передник и выскочила на крыльцо. Увидев деда, который тяжело дышал возле гигантской репки, она покачала головой.
— Батюшки-светы! — воскликнула она, всплеснув руками. — Это ж надо было такого монстра вырастить! Да как же мы ее тянуть-то будем, Тихон? Она ж размером с нашу баню!
— Не причитай, старая, а становись за мной, — скомандовал дед. — Берись за кушак крепче. Будем тянуть вместе. Вдвоем-то мы любую гору свернем.
Бабка Пелагея подошла к мужу. Она уперлась своими мягкими, но сильными руками в широкую спину деда, ухватилась за его крепкий кушак. Дед снова расставил ноги, взялся за зеленую ботву.
— Раз, два, взяли! — гаркнул дед.
Дед за репку, бабка за дедку. Они потянули синхронно, с силой отклоняясь назад. Бабка упиралась ногами в землю так, что ее мягкие тапочки скользили по росе. Дед кряхтел, бабка охала. Земля вокруг репки слегка задрожала, от нее оторвалось несколько комков грязи, но сама золотая гора даже не шелохнулась.
Тянут-потянут, а вытянуть не могут!
Выдохлись старики. Сели на землю прямо рядом с грядкой, тяжело дышат.
— Нет, Тихон, — тяжело дыша, проговорила бабка, обмахиваясь концом платка. — Тут наших старческих сил не хватит. Сидит она крепко, словно гвоздями к центру земли прибита. Зови молодую кровь.
А в это время на дальнем краю большого луга, где трава была еще зеленой и густой, гуляла их внучка Машенька. Это была девочка лет семи, юркая, веселая, как весенний ручеек. У нее были длинные русые косы, в которые она вплела синие васильки, и яркий сарафан с красной вышивкой по подолу. Машенька бегала за пестрыми бабочками, собирала букеты из последних осенних цветов и пела звонкие песни, от которых лес отзывался веселым эхом. Она была главной радостью стариков, их лучиком света.
Услышала Машенька, что бабушка зовет ее с огорода. Бросила она свой венок на траву, подхватила подол сарафана и со всех ног помчалась к дому. Прибежав в огород, она остановилась как вкопанная, открыв от удивления свой маленький рот.
— Ого-го! — звонко рассмеялась девочка. — Дедушка, это что же такое? Это репка или золотая карета?
— Карета не карета, а сидит крепко, — вытирая пот, ответил дед. — Становись, внучка, за бабкой. Будем тянуть всем миром. Твои молодые ручки нам сейчас ой как пригодятся.
Машенька подбежала к бабушке. Она маленькими, но цепкими ручками ухватилась за подол ее цветастого передника. Бабка взялась за дедкин кушак. А дед, собрав последние силы, вцепился в толстую, жесткую ботву репки.
— Ну, девки, приготовились! Взяли! — скомандовал дед Тихон.
Внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку. Они потянули изо всех сил. Машенька упиралась своими маленькими сапожками в землю, бабка тянула всем своим весом, дед кряхтел, словно медведь в берлоге. Они тянули так сильно, что ботва затрещала, а на желтом боку репки показались новые трещины земли. Но золотой гигант упрямо сидел в своей земляной колыбели. Корни его уходили глубоко-глубоко, вплетаясь в недра.
Тянут-потянут, а вытянуть не могут!
Упали все трое на траву. Дед за поясницу держится, бабка охает, Машенька смеется, вытирая испачканные в земле руки о сарафан.
— Ну и упрямая же у тебя репка, дедушка! — весело сказала она. — Прямо как наш соседский бычок! Кого же нам еще позвать?
И тут Машенька вспомнила про свою верную четвероногую подругу. В будке, сколоченной из крепких сосновых досок возле амбара, жила собака Жучка. Это была дворняга невероятного ума и отваги. Шерсть у нее была черная, блестящая, с белым пятнышком на груди, похожим на звезду, и одним смешным висячим ухом. Жучка была отличным сторожем: она смело лаяла на проезжающие телеги, гоняла со двора наглых соседских котов и любила спать на солнышке, положив морду на лапы. Но больше всего на свете она любила Машеньку. Стоило девочке только свистнуть, как собака мчалась к ней со всех ног.
Машенька сложила ладошки рупором и звонко крикнула:
— Жучка! Жучка, ко мне! Беги скорее, помощь нужна!
Из будки высунулась заспанная черная морда. Жучка зевнула, показав острые белые зубы, потянулась, вытянув передние лапы, и звонко гавкнула. Она пулей вылетела из будки и в несколько прыжков оказалась в огороде, радостно виляя хвостом-бубликом. Увидев гигантскую репку, собака остановилась, прижала уши и неуверенно зарычала на золотого монстра.
— Не рычи, глупая, это репка! — засмеялась Машенька, трепля собаку за ухом. — Становись за мной. Хватайся за подол, только не порви! Будем тянуть.
Жучка была собакой сообразительной. Она поняла, что от нее требуется. Она подошла к Машеньке сзади, осторожно, чтобы не причинить боли, прихватила острыми зубами край ее красного сарафана и уперлась всеми четырьмя лапами в землю, зарываясь когтями в грязь.
Цепочка стала еще длиннее. Собака за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку.
— А ну, навались! — рявкнул дед Тихон.
Они потянули одновременно, единым рывком. Жучка рычала сквозь сжатые зубы, пятясь назад. Машенька изо всех сил тянула бабушку, бабка тащила деда, а дед, красный как рак, вытягивал из земли упрямую ботву. Земля вокруг репки заходила ходуном. Послышался глухой, зловещий треск — это лопались в глубине мелкие корешки. Репка слегка накренилась на один бок, показав свой бледный, испачканный землей низ. Казалось, еще чуть-чуть, еще одно усилие, и она выскочит на свет божий. Но репка качнулась обратно и снова застряла намертво.
Тянут-потянут, а вытянуть не могут!
Развалилась вся компания на грядке. Жучка тяжело дышит, высунув длинный розовый язык. Дед шапку оземь кинул от досады.
— Да что ж это за наказание такое! — в сердцах воскликнул старик. — Полдеревни надо созвать, чтобы один овощ вытащить!
Жучка, переведя дух, вдруг подняла голову, навострила свое единственное стоячее ухо и звонко, призывно залаяла в сторону высокого деревянного крыльца. Там, на самых верхних, прогретых солнцем ступеньках, возлежала кошка Мурка.
Мурка была созданием грациозным, ленивым и невероятно гордым. Ее шерсть была окрашена в причудливые черепаховые узоры: рыжие, черные и белые пятна сливались в пушистое великолепие. У нее были огромные зеленые глаза, похожие на изумруды, и длинные белые усы. Мурка считала себя полноправной хозяйкой дома. Она благосклонно принимала блюдечки с парным молоком, позволяла Машеньке гладить себя по животу, но с Жучкой находилась в состоянии постоянной, хотя и не слишком агрессивной, войны. Собака часто загоняла кошку на яблоню, а кошка в отместку воровала из собачьей миски самые вкусные кусочки мяса.
Услышав лай Жучки, Мурка лениво приоткрыла один зеленый глаз. Она грациозно потянулась, выгнув спину дугой, выпустила острые коготки, вонзив их в дерево ступеньки, и медленно, с достоинством истинной королевы, спустилась в огород. Она подошла к лежащей на земле компании, брезгливо переступая через комья грязи, и вопросительно мяукнула, глядя на огромную репку.
— Мурка, голубушка, — позвала ее бабка Пелагея ласковым голосом, которым обычно звала кошку к миске с молоком. — Иди-ка сюда, помощница наша. Без тебя никак не справимся. Хватай Жучку за хвост, будем репку тащить.
Мурка фыркнула. Хватать эту неотесанную псину за хвост? Какое унижение для благородной кошки! Она брезгливо дернула ухом и собралась было уйти обратно на крыльцо, но Машенька протянула к ней ручки и жалобно попросила:
— Ну Мурочка, ну пожалуйста! Если мы репку вытащим, бабушка нам сладкой каши наварит! И тебе сметанки самую большую плошку нальет!
Услышав волшебное слово «сметанка», кошка остановилась. Она облизнулась, подумала, взвесила все за и против. Сметана — это серьезный аргумент. Мурка вздохнула, показывая всем своим видом, какую великую жертву она приносит, подошла к Жучке сзади и аккуратно, стараясь не запачкаться, выпустила когти, вцепившись ими прямо в густую шерсть на собачьем хвосте. Жучка тихонько взвизгнула, но стерпела.
Теперь их было пятеро. Кошка за собаку, собака за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку.
— Ну, с богом! — прохрипел дед Тихон, чувствуя, как силы покидают его. — Взяли!
И они потянули. Это было грандиозное зрелище. Кошка Мурка, выгнув спину и прижав уши, тянула Жучку, вонзая когти всё глубже. Собака, рыча, тащила Машеньку. Девочка, упираясь пятками, тянула бабку. Бабка Пелагея, раскрасневшаяся и потная, тянула деда. А дед, собрав волю в кулак, выдирал из земли упрямую репку.
Огромный золотой овощ заскрипел. Из-под земли раздался звук, похожий на стон. Репка подалась вперед, выходя из почвы еще на несколько вершков. Ее гладкий бок заблестел на солнце. Раздался громкий треск еще одного толстого корня. Казалось, победа близка! Но вдруг репка, словно живое существо, ухнув, снова осела в свою яму, намертво заклинившись между плотными слоями глины. Усилия всей честной компании пошли прахом.
Тянут-потянут, а вытянуть не могут!
Рухнули все на землю. Лежат без сил. Дед стонет, держась за спину. Бабка обмахивается передником, жадно глотая воздух. Машенька чуть не плачет от обиды. Жучка скулит, зализывая укушенный кошкой хвост. А Мурка отряхивает лапки от грязи и недовольно урчит, жалея, что вообще ввязалась в это сомнительное мероприятие.
Ситуация казалась безвыходной. Самая большая репка на свете оказалась сильнее пятерых.
А в это время, глубоко под деревянным полом старого амбара, в своей уютной, выстланной сухой соломой норке, сидела маленькая серая Мышка. Звали ее Чуча. Это было существо крошечное, с блестящими глазками-бусинками, длинным розовым хвостиком и невероятно чутким носом, который постоянно подергивался, улавливая все запахи в округе. Чуча была очень пугливой. Больше всего на свете она боялась огромных человеческих ног, громогласного лая Жучки и, конечно же, острых когтей кошки Мурки. Обычно днем она сидела тихо, как невидимый дух, и выходила на поиски зернышек только глубокой ночью.
Но сегодня шум в огороде был таким сильным, что стены ее норки дрожали. Чуча слышала крики деда, охи бабки, звонкий голос Машеньки, рычание собаки и мяуканье своего заклятого врага — кошки. Любопытство пересилило страх. Мышка осторожно, стараясь не шуршать соломой, высунула свой острый носик из щели под амбаром и посмотрела в сторону огорода.
То, что она увидела, поразило ее маленькое мышиное воображение. Посреди грядки возвышалась гора золотого цвета. А вокруг этой горы, тяжело дыша и раскинув лапы и руки, лежали огромные существа. Чуча поняла, что они пытаются вытащить эту золотую гору из земли, но у них ничего не получается.
В крошечной груди Чучи забилось храброе сердце. Она вспомнила, как однажды Машенька случайно обронила возле амбара целый кусок сладкого пряника, и мышка пировала целую неделю. Она вспомнила, как дед Тихон, рассыпая зерно для кур, иногда оставлял маленькие горстки прямо возле ее норки. Эти огромные создания были добры к ней, даже не подозревая об этом. И сейчас им нужна была помощь. Каждая капля силы имела значение. Даже если эта капля — маленькая серая мышка.
Чуча глубоко вздохнула, зажмурила глазки от страха и выскочила из своего укрытия. Она побежала по тропинке, перебирая своими крошечными лапками так быстро, что казалась серым размытым пятном. Подбежав к уставшей компании, она остановилась прямо перед носом кошки Мурки.
Мурка от удивления даже забыла, что мышей нужно ловить. Она огромными изумрудными глазами уставилась на крошечное создание, которое стояло перед ней, дрожа всем телом, но не убегало.
— Пи-пи-пи! — тоненько, но решительно пропищала Чуча. — Я вам помогу!
Дед Тихон приподнял голову и расхохотался. Его раскатистый смех разнесся над огородом.
— Вот так помощница пришла! — утирая слезы от смеха, сказал старик. — Да в тебе весу пол-унции! Куда тебе такую глыбу тащить? Мы впятером не справились, а ты, кроха, чем поможешь?
Но Машенька строго посмотрела на деда.
— Дедушка, не смейся! Бабушка всегда говорит, что в большом деле любая помощь дорога, даже самая маленькая. Иди сюда, маленькая мышка! Становись за Муркой.
Чуча, собрав остатки своей невероятной храбрости, подошла к кошке. Мурка брезгливо, но осторожно, чтобы не спугнуть момент, подвинула свой пушистый хвост поближе к мышке. Чуча обхватила конец кошачьего хвоста своими крошечными, похожими на человеческие, ручками. Она уперлась своими тонкими задними лапками в ком земли и приготовилась.
Выстроилась великая цепь. Мышка за кошку, кошка за собаку, собака за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку. Это был момент истины. В воздухе повисла звенящая тишина. Даже ветер перестал шелестеть листьями деревьев, а птицы замолкли, наблюдая за происходящим.
Дед Тихон обвел взглядом свою невероятную команду. Он увидел решимость в глазах бабки, румянец азарта на щеках Машеньки, оскаленные зубы Жучки, выпущенные когти Мурки и дрожащие, но крепко сжатые лапки маленькой мышки.
— Ну, братцы, — торжественно, глубоким басом произнес дед. — Последний раз. Собрали все силы, до последней капельки! Иже еси на небеси… Раз! Два! ТРИ! ВЗЯЛИ!!!
Рывок был неимоверной силы.
Чуча изо всех своих мышиных сил потянула кошачий хвост.
Мурка, издав дикий вопль, рванула Жучку.
Жучка с громким лаем потащила Машеньку.
Машенька, упираясь пятками так, что земля полетела во все стороны, потянула бабку.
Бабка Пелагея, стиснув зубы, рванула деда.
А дед Тихон, издав рык разъяренного медведя, потянул репку на себя.
Раздался звук, похожий на пушечный выстрел. ПЛОП! Толстенный, главный корень репки, толщиной с мужскую руку, лопнул под землей. Золотой гигант, освобожденный от оков почвы, с оглушительным чавканьем выскочил из грядки.
Инерция была такой огромной, что вся цепь мгновенно рухнула назад. Дед повалился на спину, придавив бабку. Бабка с криком упала на Машеньку. Машенька покатилась кубарем, увлекая за собой Жучку. Жучка с визгом придавила Мурку, а Мурка, кувыркаясь, отлетела в сторону, выпустив мышку. Чуча взлетела в воздух и мягко приземлилась прямо на живот тяжело дышащему деду Тихону.
А огромная, невероятная, сверкающая золотом в лучах осеннего солнца репка с глухим стуком упала прямо на грядку, подняв облако пыли. Она была размером с хорошую бочку. От нее исходил густой, сладкий, пьянящий аромат свежести, земли и спелости.
Несколько мгновений все лежали неподвижно, пытаясь осознать, что произошло. Первым пришел в себя дед Тихон. Он сел, стряхнул с живота ошарашенную мышку, посмотрел на гигантский овощ и залился громким, счастливым смехом. Его смех подхватила бабка Пелагея. За ней звонко, как колокольчик, засмеялась Машенька. Жучка радостно лаяла, бегая кругами вокруг репки и обнюхивая ее бока. Мурка, забыв о своей гордости, терлась мордочкой о сапог деда, громко урча. А маленькая мышка Чуча сидела на огромном зеленом листе репки и умывала мордочку лапками, чувствуя себя настоящим героем.
Они сделали это. Они вытащили самую большую репку в мире!
— Вот так чудеса! — вытирая слезы радости, проговорил дед Тихон. Он подошел к мышке, бережно поднял ее двумя огромными пальцами и посадил себе на ладонь. — Правду ты говорила, Машенька. Без этой маленькой крохи так бы мы и сидели у разбитого корыта. Мал золотник, да дорог! Твое усилие, мышка, оказалось той самой последней каплей, которая горы сворачивает.
Бабка Пелагея всплеснула руками, глядя на репку.
— Боже правый, да тут же еды на всю зиму хватит! Тихон, тащи телегу, на руках мы ее до дома не донесем!
Дед пригнал со двора телегу, запряг старую, но крепкую лошадку Зорьку. Втроем, с помощью толстых веревок и деревянных жердей, они еле-еле закатили золотую репку на телегу. Рессоры жалобно скрипнули, лошадка удивленно фыркнула, почувствовав необычную тяжесть, и процессия торжественно двинулась к дому.
В тот же вечер бабка Пелагея затопила печь так жарко, что в доме стало как в бане. Она взяла самый большой свой нож и с трудом отрезала от репки огромный ломоть. Мякоть была сочной, хрустящей и сладкой, как мед. Бабка наварила густой, наваристой репной каши с маслом, напекла румяных пирогов с начинкой из сладкой репы, наварила компота.
На запах сбежалась вся деревня. Дед Тихон распахнул ворота и пригласил всех соседей за длинные дубовые столы, которые вынесли прямо во двор. Праздник удался на славу. Мужики играли на гармошках, бабы пели песни, дети водили хороводы вокруг оставшейся части репки, которая возвышалась посреди двора как памятник их труду.
Каждый получил свою порцию угощения. Дед Тихон ел кашу большой деревянной ложкой и нахваливал. Бабка Пелагея угощала гостей и принимала комплименты своему кулинарному искусству. Машенька уплетала сладкие пироги, запивая их парным молоком. Жучке досталась огромная миска наваристой похлебки с мозговой косточкой. Мурке налили целую плошку самых жирных, густых сливок, которые она лакала с королевским достоинством.
А для маленькой мышки Чучи, главной героини дня, Машенька поставила на крыльце отдельное игрушечное блюдечко. Туда положили кусочек самого сладкого репного пирога, горстку отборного пшена и каплю меда. Чуча сидела на крыльце, ела угощение и смотрела на веселящихся людей. Она больше не боялась ни собаки, ни кошки, потому что знала: теперь она — часть этой большой, дружной семьи.
С тех пор в той деревне появилось золотое правило. Какое бы большое и тяжелое дело ни затевалось, люди всегда звали на помощь всех: от мала до велика, от сильного старика до малого ребенка. Потому что история с репкой научила их главной мудрости жизни. Не важно, насколько ты велик и силен, не важно, как сильно ты тянешь. Порой даже самое могучее усилие терпит крах, если нет сплоченности. И иногда именно самая крошечная помощь, самое незаметное усилие маленького, но храброго сердца становится той самой решающей силой, которая помогает свершить великое чудо.
А золотая репка деда Тихона кормила всю деревню до самой весны, и долгими зимними вечерами, под вой вьюги за окном, бабка Пелагея часто рассказывала внукам сказку о том, как дедка, бабка, внучка, Жучка, Мурка и маленькая мышка Чуча одну большую проблему из земли тянули. И каждый раз, слушая эту историю, дети замирали, понимая, что в мире нет ничего невозможного, если взяться за дело всем вместе, дружно, крепко держась друг за друга.
