В самом сердце древнего, пронизанного теплыми солнечными лучами Изумрудного Леса, где кроны вековых дубов сплетались в зеленую крышу, а земля была устлана мягким ковром из душистого мха и опавших хвоинок, жила семья енотов. Это были очень уважаемые лесные обитатели. Мама Енотиха славилась на весь лес своим умением печь невероятно вкусные пироги с дикой малиной и варить густой, прозрачный желудевый кофе. Папа Енот был главным лесным строителем, который помогал барсукам укреплять норы, а белкам — чинить прохудившиеся на зиму дупла. У них был маленький сынок, енотик по имени Тимка.
Тимка был удивительно хорош собой. У него была мягкая, густая серебристо-серая шерстка, роскошный пушистый хвост, украшенный пятью идеальными черными кольцами, и невероятно выразительная мордочка. Черная маска вокруг его блестящих, как две спелые ежевики, глаз делала его похожим на маленького лесного разбойника. Но разбойником Тимка не был. Он был капризулей. И не просто обычным малышом, который иногда грустит из-за сломанной веточки или не хочет идти спать. Тимка был капризулей выдающимся, профессиональным, способным своим нытьем заставить завянуть даже самые крепкие лесные ромашки.
Его день начинался не с радостного приветствия солнцу, а с громкого, протяжного, скрипучего звука, который пугал пролетающих мимо соек.
— Не хочу-у-у встава-а-ать! — разносилось из уютного дупла на весь лес, как только первый луч солнца касался Тимкиного носа.
Мама Енотиха, с неизменной ласковой улыбкой, подходила к его кроватке из мягких еловых лапок, принося деревянную мисочку с теплой, пахнущей летом лесной земляникой и свежей родниковой водой для умывания.
— Доброе утро, мой пушистый комочек, — нежно ворковала она. — Пора умывать мордочку и чистить шерстку. Смотри, какой чудесный день начинается! Птицы уже поют, зайчата зовут тебя играть на Большую Поляну.
Но Тимка лишь крепче зажмуривал глаза, с головой зарывался в сухое сено и начинал дрыгать задними лапками так сильно, что сено летело во все стороны.
— Не хочу! Не буду! Вода мокрая! Земляника кислая! Птицы поют слишком громко! Зайцы прыгают слишком высоко! Оставьте меня в покое! — кричал он, надувая щеки так, что его черная маска растягивалась и становилась похожей на перекошенный треугольник.
Если маме удавалось уговорить его умыться, начиналась вторая серия марлезонского балета — завтрак. Каша из лесных орехов казалась ему слишком густой, нектар из одуванчиков — слишком желтым, а грибной суп — слишком грибным. Тимка мог часами сидеть над тарелкой, ковыряя деревянной ложкой вкуснейшую еду, вздыхая так тяжко, словно на его маленькие плечи легла забота о пропитании всего леса.
— Я хочу сладких кореньев! — заявлял он, отталкивая от себя миску с кашей.
— Но, Тимка, — терпеливо объяснял Папа Енот, откладывая в сторону свой мастерок, — сладкие коренья растут только на Дальнем Болоте, туда идти полдня, а сейчас время завтрака. Каша даст тебе силы, чтобы бегать и прыгать.
— А я не хочу бегать и прыгать! Я хочу сладких кореньев прямо сейчас! — Тимка падал на спину прямо на чистый деревянный пол их дупла, сучил лапками в воздухе и издавал такие пронзительные звуки, что даже старый глухой Барсук, живший тремя этажами ниже под корнями дуба, начинал недовольно стучать палкой в потолок.
Соседи по Изумрудному Лесу только качали головами. Сороки, известные лесные сплетницы, трещали на всех ветках: «Вы слышали? Вы слышали? Тимка снова устроил концерт! Какая тяжелая доля у его родителей! Такой красивый енот, и такой невыносимый характер!». Мудрая тетушка Сова, живущая по соседству, часто говорила Маме Енотихе, поправляя очки на клюве: «Ох, соседушка, избалуете вы мальца. Капризы — это как липкая паутина: чем больше в ней бьешься, тем сильнее запутываешься. Придет день, когда его «не хочу» обернется против него самого».
Но родители лишь вздыхали. Они очень любили своего единственного сыночка и надеялись, что однажды он просто перерастет этот сложный период, поймет, как много сил они тратят, чтобы сделать его жизнь безопасной, сытой и счастливой.
Однако время шло, листья на деревьях меняли свой цвет с нежно-зеленого на глубокий изумрудный, а Тимкины капризы только крепли. Он научился визжать на ультразвуке, если ему не разрешали лезть в колючие кусты ежевики. Он топал ногами так, что с деревьев осыпались желуди, если вода в ручье казалась ему недостаточно теплой для купания. Его любимыми, самыми частыми и самыми громкими словами стали: «Нет», «Не хочу», «Не буду», «Плохо» и «Дайте».
Однажды выдался особенно теплый, золотистый летний день. Воздух гудел от деловитого жужжания пчел, пахло разогретой смолой и цветами. Мама Енотиха с самого рассвета трудилась на кухне. Она напекла целую гору румяных, пышных оладий из желудевой муки, полила их тягучим, янтарным липовым медом и посыпала свежей, только что собранной голубикой. Запах стоял такой, что даже медведи в соседней роще начали просыпаться раньше времени и облизываться во сне.
Тимка вылез из кроватки ближе к полудню. Он был не в духе. Во сне ему приснилось, что луна квадратная, а когда он проснулся, она оказалась круглой, и это его невероятно разозлило. Он выкатился на кухню, шаркая лапками, с растрепанной шерсткой и хмурым взглядом.
— С добрым утром, Тимка! — Мама Енотиха поставила перед ним тарелку, от которой исходил божественный аромат. — Смотри, какой я приготовила сюрприз! Твои любимые оладушки с медом!
Тимка залез на свой высокий стульчик, подпер щеку лапой и критически осмотрел завтрак. Он понюхал оладьи. Потрогал одну ягодку голубики когтем. Затем его губы начали предательски кривиться, глаза наполнились слезами, а грудь заходила ходуном.
— Они не такие! — вдруг закричал он, отпихивая тарелку с такой силой, что она едва не слетела со стола.
— Что не так, милый? — испугалась мама. — Мед слишком сладкий? Или оладушки остыли?
— Они… они… ОНИ СЛИШКОМ КРУГЛЫЕ! — взвизгнул Тимка, найдя наконец причину для недовольства. — Я не хочу круглые оладьи! Я хочу квадратные! Как луна в моем сне! И голубика слишком синяя! Я хочу красную голубику!
Мама Енотиха тяжело опустилась на стул. Ее лапы, испачканные в муке, бессильно упали на колени.
— Тимка, но оладьи всегда круглые. А голубика потому и называется голубикой, что она голубая и синяя. Красной она не бывает. Пожалуйста, покушай, я так старалась. Это очень вкусно.
— НЕ ХОЧУ! НЕ БУДУ! ВЫ МЕНЯ НЕ ЛЮБИТЕ! ВЫ СПЕЦИАЛЬНО ИСПЕКЛИ КРУГЛЫЕ ОЛАДЬИ, ЧТОБЫ МЕНЯ РАССТРОИТЬ! — Тимка спрыгнул со стула, упал на пол и начал колотить по нему всеми четырьмя лапами. Он кричал так громко, что у него самого заложило уши. Он зажмурился, ожидая, что сейчас мама бросится его утешать, начнет вырезать из круглых оладий квадратики, побежит в лес искать несуществующую красную голубику, лишь бы ее сыночек перестал плакать.
Но внезапно звуки маминого голоса исчезли. Исчез запах меда. Исчезло ощущение гладкого деревянного пола под спиной.
Тимка открыл глаза.
Он лежал не на полу родного дупла, а на холодной, потрескавшейся серой земле. Вокруг не было ни Изумрудного Леса, ни уютного дома, ни мамы с оладьями. Над ним висело низкое, тяжелое, свинцово-серое небо, по которому ползли рваные, похожие на грязную вату облака. Вместо высоких, раскидистых дубов вокруг торчали голые, кривые деревья без единого листочка. Их ветви были скрючены, словно им было больно расти. В воздухе висела абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь сухим, неприятным ветром, который мел по земле серую пыль.
Енотик испуганно сел, отряхивая свою пушистую шерстку от грязи.
— Мама? — робко позвал он. Его голос прозвучал тускло и жалко, словно его накрыли подушкой. — Папа? Тетушка Сова? Где я?
— Ты там, где всегда хотел оказаться, — раздался скрипучий, похожий на скрежет несмазанного колеса голос прямо у него над ухом.
Тимка подпрыгнул и обернулся. На кривом, высохшем пне сидело странное существо. Оно было похоже на большое, лохматое серое облако с тонкими, как веточки, ручками и ножками. У существа не было ни рта, ни носа, только два огромных, вечно недовольных, прищуренных глаза.
— Кто вы? — пролепетал енот, прижимая хвост к земле.
— Я — Дух Капризов, — гордо ответило существо, скрестив тонкие ручки на груди. — А это — Долина Вечного Нехочу. Самое прекрасное место на свете для таких выдающихся талантов, как ты! Мы давно за тобой наблюдали, Тимка. Твои вопли про квадратные оладьи были просто великолепны! Это был высший пилотаж! За такие заслуги мы забрали тебя к нам, в идеальный мир.
Тимка огляделся по сторонам. Идеальный мир выглядел пугающе унылым.
— Но здесь же ничего нет… Только серые деревья и сухая земля.
— Конечно ничего нет! — радостно скрипнул Дух Капризов. — Потому что деревья не хотят расти. Земля не хочет рождать цветы. Солнце не хочет светить, а дождь не хочет идти. Здесь все живут по главному правилу: делай только то, что хочешь, а если не хочешь — кричи, топай ногами и ложись на землю. Это рай, малыш! Наслаждайся!
С этими словами Дух растворился в сером воздухе, оставив Тимку в полном одиночестве.
Енотик растерянно моргнул. Он привык, что после его капризов всегда следовало утешение, уговоры, вкусная еда и теплые объятия. А здесь… здесь не было никого, кто бы обратил на него внимание. В животе предательски заурчало. Он ведь так и не съел те ароматные мамины оладьи. Теперь даже круглые и синие ягоды казались ему пределом мечтаний.
Тимка поднялся на лапки и побрел вперед по серой, потрескавшейся пустоши. Он надеялся найти хотя бы какой-нибудь съедобный корешок или захудалую ягодку.
Вскоре он увидел странную картину. На поляне, среди серых камней, сидел огромный, лохматый Медведь. Но он не был похож на тех солидных, добрых медведей из Изумрудного Леса, которые угощали Тимку сотами. Этот медведь был всклокоченным, худым, и он… он плакал. Точнее, он рыдал во весь голос, катаясь по земле, задирая задние лапы к серому небу и колотя пудовыми кулаками по камням.
— НЕ ХОЧУ-У-У! НЕ БУДУ-У-У! — ревел Медведь басом, от которого содрогалась сухая земля. — МЕД СЛИШКОМ ЛИПКИЙ! ПЧЕЛЫ СЛИШКОМ ПОЛОСАТЫЕ! Я ХОЧУ СОЛЕНЫЙ МЕД ОТ КВАДРАТНЫХ ПЧЕЛ! А-А-А!
Тимка в шоке остановился. Наблюдать за тем, как огромный, сильный зверь ведет себя как неразумный младенец, было невыносимо стыдно и… странно знакомо. Енотик вдруг понял, что именно так он сам выглядит со стороны, когда падает на пол в своем дупле. Это было не красиво, не жалко, это было просто глупо.
Он подошел к медведю поближе, осторожно переступая через пыльные камни.
— Дяденька Медведь, — тихо позвал Тимка. — Извините, пожалуйста… У вас не найдется немного обычного, липкого меда? Я очень голоден. Я не ел с самого утра.
Медведь на секунду перестал реветь, приоткрыл один заплывший от слез глаз, посмотрел на Тимку и снова заголосил с удвоенной силой:
— НЕ ХОЧУ ДЕЛИТЬСЯ! НЕ БУДУ С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАТЬ! ТЫ СЛИШКОМ ПОЛОСАТЫЙ! УХОДИ, А ТО Я БУДУ ПЛАКАТЬ ЕЩЕ ГРОМЧЕ!
И он снова забился в истерике, поднимая тучи серой пыли. Тимка, закашлявшись, поспешил отойти подальше. Впервые в жизни он столкнулся с кем-то, чьи капризы были громче и масштабнее его собственных, и это оказалось совершенно невыносимо. С таким медведем нельзя было договориться, нельзя было ничего попросить. Он слышал только самого себя.
Енотик побрел дальше. В горле пересохло, пыль забилась в нос и уши. Серебристая шерстка потеряла свой блеск, а пушистый хвост уныло волочился по земле. Ему отчаянно хотелось пить. И вдруг впереди он услышал тихое журчание.
— Вода! — обрадовался Тимка и из последних сил побежал на звук.
Среди сухих, потрескавшихся берегов действительно протекал ручеек. Но вода в нем была не прозрачной и прохладной, а мутной, сероватой и какой-то густой. Впрочем, выбирать не приходилось. Тимка подбежал к берегу, упал на колени, сложил лапки лодочкой и потянулся к воде.
Но стоило его лапкам коснуться поверхности, как ручей… отодвинулся. Вода буквально отхлынула от берега, собравшись в странный бугор посередине русла.
— Эй! — возмутился Тимка. — Ты куда?
Из мутной воды высунулась мокрая, недовольная рожица, сотканная из пены и грязи.
— Не хочу, чтобы ты меня пил! — булькнул Ручей капризным, писклявым голосом. — Твои лапы слишком серые! Мои волны не хотят касаться твоего языка! Я вообще не хочу течь вниз, я хочу течь вверх, на гору! Оставьте меня все в покое!
— Но мне очень нужно попить, я сейчас умру от жажды! — Тимка попытался подойти с другой стороны, но Ручей тут же перекатился к противоположному берегу, оставив перед енотом лишь влажную, скользкую грязь.
— А МНЕ ВСЕ РАВНО! НЕ ХОЧУ И НЕ БУДУ! — забулькал Ручей, начал извиваться, плескаться грязью и в итоге вообще ушел под землю, оставив после себя лишь растрескавшееся русло.
Тимка сел на горячую сухую землю и почувствовал, как к горлу подступает горький комок. Никто не хотел ему помогать. Никто не хотел входить в его положение. Здесь всем было абсолютно наплевать на его нужды, потому что каждый был занят только своим собственным «не хочу». И самое страшное — он не мог на них злиться, потому что они вели себя в точности как он сам.
Солнце, спрятанное за серой мглой, начало садиться, и Долину Вечного Нехочу стали накрывать густые, промозглые сумерки. Температура резко упала. Тимка замерз. Он свернулся клубочком под корявым, безлиственным кустом, прикрыв нос своим полосатым хвостом. Ему было холодно, голодно, одиноко и невероятно страшно.
Он вспомнил свое уютное, теплое дупло. Вспомнил мягкую перину из еловых лапок. Вспомнил мамины нежные лапы, которые укрывали его одеялом из пуха. Вспомнил папин добрый, раскатистый смех, когда он подбрасывал Тимку высоко в воздух. Он вспомнил те круглые оладьи с медом, от которых сегодня утром так нагло отказался. Каким же глупым, каким эгоистичным и неблагодарным он был! Мама старалась, встала засветло, пекла, собирала ягоды, а он… Он кричал на нее. Он обидел самого близкого и любящего существа на свете из-за формы еды!
Крупные, горячие слезы покатились из блестящих глаз Тимки, оставляя чистые дорожки на его запыленной маске. Это были не слезы капризов, не слезы злости или требования. Это были слезы искреннего раскаяния.
— Мамочка, папочка, простите меня, пожалуйста, — тихо, всхлипывая, прошептал енотик в серую пустоту. — Я больше никогда не буду кричать. Я съем самые круглые оладьи на свете. Я умоюсь самой мокрой водой. Только заберите меня отсюда. Пожалуйста. Я так вас люблю.
Он не топал ногами. Он не кричал. Он просто сидел под кустом и тихо плакал, признавая свою неправоту.
Вдруг куст, под которым он сидел, зашевелился. Его сухие, корявые ветви скрипнули.
— Что это ты делаешь? — раздался шелестящий голос сверху.
Тимка поднял заплаканную мордочку. Куст наклонил к нему свою самую толстую ветку.
— Я плачу, — честно ответил Тимка, вытирая нос грязной лапкой.
— А почему ты не кричишь «не хочу плакать»? Почему ты не требуешь, чтобы слезы текли обратно в глаза? — удивился куст. — Здесь все так делают.
— Потому что это глупо, — шмыгнул носом Тимка. — Слезы нельзя заставить течь обратно. А криком нельзя вернуть тех, кого ты обидел. Я хочу домой. К маме. Но я не требую. Я просто… я просто очень об этом прошу. Если бы кто-нибудь мог мне помочь… пожалуйста.
Слово «пожалуйста» прозвучало в Долине Вечного Нехочу как раскат грома. Оно было настолько чужеродным, настолько забытым и мощным в этом сером мире эгоизма, что воздух вокруг Тимки внезапно задрожал.
Серые облака над его головой вдруг начали расходиться. Сквозь толстую пелену мрака пробился тонкий, робкий, но невероятно теплый и золотистый луч солнца. Он упал прямо на Тимку, согревая его замерзшую шерстку.
Куст, услышав волшебное слово, внезапно задрожал всем своим деревянным телом. На его сухих ветках, прямо на глазах у изумленного енота, начали набухать почки. Они лопались с тихим щелчком, выпуская нежные, изумрудные листочки. А еще через мгновение куст покрылся россыпью спелых, сочных, красных ягод дикой малины.
— Ты сказал слово, которое здесь не звучало тысячу лет, — прошелестел куст, и его голос стал мягким и добрым. — Слово, которое лечит капризы. Ешь, малыш. Ты, должно быть, очень голоден.
Тимка не верил своим глазам. Он осторожно, дрожащей лапкой потянулся к ветке, сорвал одну ягоду и положил в рот. Она была невыразимо сладкой. Он ел и не мог остановиться, а куст добродушно склонял к нему свои ветви, позволяя дотянуться до самых крупных ягод.
— Спасибо тебе, добрый куст. Огромное спасибо, — искренне сказал Тимка, когда наелся.
Как только он произнес слово «спасибо», произошло второе чудо. Земля под его лапками начала светлеть. Серая пыль превратилась в мягкий, зеленый мох. Рядом с ним из земли забила струйка кристально чистой, прохладной воды. Это вернулся ручей, но теперь он не убегал. Он весело журчал, подставляя Тимке свои блестящие бока.
Енотик наклонился и напился вдоволь. Затем он опустил в воду свои испачканные лапки, тщательно умыл мордочку, смывая серую пыль и следы слез, и аккуратно расчесал коготками свой пушистый хвост.
— Какой я был глупый, — сказал он своему чистому отражению в воде. — Как же приятно, когда вода освежает. И как же приятно благодарить тех, кто делает тебе добро.
Свет солнца становился все ярче. Долина Вечного Нехочу начала таять, растворяться в золотом сиянии, как утренний туман. Серые камни исчезали, ворчливый медведь вдалеке растаял в воздухе.
Внезапно Тимка почувствовал, что кто-то мягко, но крепко подхватил его на руки. Он закрыл глаза от яркого света, а когда открыл их, его нос уткнулся во что-то невероятно теплое, пушистое и пахнущее желудевым кофе и родным лесом.
Это была Мама Енотиха.
Тимка сидел за своим высоким стульчиком на кухне в их родном дупле. Перед ним стояла та самая тарелка с круглыми оладьями и синей голубикой. Оладьи даже не успели остыть. Казалось, прошло всего мгновение с тех пор, как он закатил истерику.
Мама смотрела на него с тревогой и грустью, ожидая продолжения концерта. Папа Енот стоял в дверях с мастерком в руке, тяжело вздыхая.
Но концерта не последовало.
Тимка соскочил со стульчика, бросился к маме и изо всех сил обхватил ее за талию своими маленькими лапками. Он прижался к ее теплому фартуку и зарыдал, но это были тихие, счастливые слезы облегчения.
— Мамочка, мамулечка, любимая моя! — бормотал он, зарываясь носом в ее шерстку. — Прости меня! Прости меня за всё! Я так тебя люблю! Вы самые лучшие родители на свете!
Мама Енотиха от неожиданности выронила кухонное полотенце. Она опустилась на колени и крепко обняла своего сыночка, гладя его по серебристой спинке. Папа Енот подошел и обнял их обоих своими большими, сильными лапами.
— Что случилось, мой храбрый разбойник? — ласково спросила мама, целуя его в макушку. — Тебе приснился страшный сон наяву?
— Я просто понял, мама, — шмыгнул носом Тимка, отстраняясь и глядя ей прямо в глаза своими блестящими ежевичными глазками. — Я понял, что мир, в котором все говорят только «не хочу», — это самый страшный, самый холодный и пустой мир. А ваши круглые оладьи — это самое прекрасное, что есть на свете.
Он развернулся, решительно пододвинул к стульчику свою табуретку, забрался на нее и придвинул к себе тарелку. Он взял деревянную ложку и, не говоря больше ни слова, начал с огромным аппетитом уплетать завтрак.
— Ммм, как вкусно! — причмокивал он. — И мед такой липкий, как надо! И голубика самая лучшая, потому что она синяя! Спасибо, мамочка! Это лучший завтрак в Изумрудном Лесу!
Родители переглянулись, не веря своим ушам и глазам. Их Тимка, их главный лесной капризуля, сидел, аккуратно кушал, улыбался и говорил «спасибо».
После завтрака Тимка сам, без единого напоминания, пошел к умывальнику. Он тщательно вымыл лапки с земляничным мылом, почистил зубки щеткой из кабаньей щетины и даже пригладил торчащую на макушке шерсть.
Затем он подошел к папе.
— Папа, а можно я помогу тебе чинить крышу у дяди Барсука? Я могу подавать тебе гвозди из сосновых иголок! Пожалуйста!
Папа Енот расплылся в такой широкой улыбке, что его усы радостно задергались.
— Конечно, сынок! С таким помощником мы закончим работу до обеда!
И они пошли работать. Когда Тимка спускался по лестнице, он встретил старого Барсука. Тот инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая, что мелкий енот сейчас начнет визжать, что лестница слишком крутая или ступеньки слишком жесткие. Но Тимка остановился, вежливо поклонился и сказал:
— Доброе утро, дядя Барсук! Как ваше здоровье сегодня? Мы с папой идем чинить вам крышу, чтобы осенью вам было тепло и сухо.
Барсук от удивления выронил свою палку, долго хлопал глазами, а потом расплылся в беззубой улыбке и пошел к тетушке Сове, чтобы немедленно рассказать ей эту невероятную новость.
Весть о чудесном преображении Тимки разлетелась по Изумрудному Лесу быстрее, чем ветер разносит осенние листья. Сороки трещали на всех ветвях, но теперь их трескотня была радостной: «Вы слышали? Вы слышали? Тимка-то наш, Тимка! Самый вежливый енот в лесу! Маме помогает, с малышами-зайчатами играет, никого не обижает! Чудеса, да и только!».
Тетушка Сова, сидя на своей ветке, только мудро ухала, поправляя очки: «Я же говорила, паутина капризов рвется, когда сердце понимает, что любовь важнее упрямства. Повзрослел наш мальчик. Повзрослел».
С того самого дня Тимка навсегда забыл дорогу в Долину Вечного Нехочу. Конечно, иногда, когда он очень уставал после долгого дня игр на Большой Поляне, ему хотелось капризно надуть губы и отказаться убирать игрушечные шишки в корзину. Внутри него на секунду просыпался маленький, ворчливый дух. Но стоило Тимке вспомнить серое небо, сухую землю и плачущего от собственного упрямства медведя, как он тут же тряс головой, прогоняя эти мысли.
Он понимал самое главное: слова «пожалуйста», «спасибо» и «я помогу» обладают настоящей, великой магией. Они заставляют расти вкусную малину, они делают воду в ручьях сладкой, а главное — они зажигают в глазах мамы и папы самые теплые, самые радостные звездочки.
И теперь, когда солнце садилось за верхушки вековых дубов Изумрудного Леса, окрашивая небо в розовые и золотые тона, из уютного дупла семьи енотов доносились только тихие, спокойные звуки.
Там Мама Енотиха читала сказку на ночь своему любимому, пушистому, самому доброму и вежливому сыночку на свете, который сладко засыпал, свернувшись уютным клубочком под пуховым одеялом, зная, что завтра будет новый, полный радости и чудес день, в котором совершенно нет места капризам.
